Мстительное общественное мнение, похоже, еще до появления фильма поместило его в разряд "неудач". Это было заметно по многим неуловимым признакам — по раздражению и тревоге, охватившим кинематографические массы перед лицом нашествия нового варварства — тарантинизма. Приличную публику воротило от перспективы мирного сосуществования с монстром, который, подобно вездесущим "Чужим", проник в клеточную систему Голливуда, меняя ее изнутри. Но нечего делать: тарантинизм был объявлен стилем конца века, а его творец — режиссером века будущего. "Криминальное чтиво", Pulp Fiction неспроста стало универсальным кодом современной культуры, в которой "вечный зов" маскульта принял форму виртуальных манипуляций, а унылая политкорректность сублимируется в интеллектуально разнузданном "новом насилии".
Сделав бескровную, ритмически замедленную и едва ли не сентиментальную "Джеки Браун", Тарантино усыпил бдительность недоброжелателей. Это в такой же мере тактический ход, в какой объективная необходимость. Вырвавшись далеко вперед по части разрушения эстетических и этических табу, неистовый Квентин оказался в гордом одиночестве. Хотя и окруженный толпой обожающих его актеров, а также примазывающихся к "семейству" режиссеров — старательных эпигонов разных национальностей. На вершине славы он столкнулся с угрозой того типа кризиса, который случился с Вимом Вендерсом — самым ярким выразителем эталонного и международно престижного стиля семидесятых-восьмидесятых годов. В каждой уважающей себя кинематографии появились тогда свои "маленькие вендерсы" — Джармуш в Америке, Каурисмяки в Финляндии, Эгоян в Канаде. Все они развили открытие своего учителя и пошли дальше, в то время как Вендерс остановился, заснул в безжизненном академизме.
Трудно, конечно, представить "заснувшего" Тарантино — хотя после "Джеки Браун" это стало несколько проще. Но, может быть, режиссер сделал неизбежный и единственно правильный шаг назад, уступив место в гонке другим. Ближайшее будущее покажет, кто первым придет на финишную дорожку столь волнующего воображение рубежа тысячелетия. Будут ли это европейские соперники Тарантино? Или кто-то из его ближайшего окружения, из среды indies (американских "независимых")? Или кто-то совсем неведомый и неожиданный?
Не исключено, впрочем, что это будет сам Тарантино — тоже, вероятно, изменившийся. Pulp Fiction обозначило самый острый кризисный момент постмодернистского кинематографа. Это состояние стало улетучиваться из культурной атмосферы, а попытки его законсервировать отдают беспомощностью. Сам Тарантино, во всяком случае, далек от таких попыток, и ностальгический консерватизм "Джеки Браун" выглядит на их фоне предпочтительнее.
АНДРЕЙ Ъ-ПЛАХОВ