И воспитывает в корейских девушках русский характер
В Оружейной палате Московского кремля состоялся концерт выпускников летней школы, которая проходила под эгидой ЮНЕСКО в рамках Всемирного молодежного музыкального форума. О результатах двухнедельного учебного марафона, в котором участвовали преподаватели московских музыкальных вузов и преимущественно южнокорейские студенты рассказывает ЕЛЕНА Ъ-ЧЕРЕМНЫХ.
То, что Востоку русская лирика близка и любезна, хорошо известно со времен японского квартета "Дак-Дакс", певшего в конце 50-х (еще более задушевно, чем ансамбль "Орэра") "Подмосковные вечера" Соловьева-Седого. Благодаря четырем лирикам-красавцам, сбросившим самурайские регалии ради эстрадных черных костюмов, Япония, а вместе с ней и весь Дальневосточный регион музыкально русифицировался и обрел нержавеющий ключик к нашему сердцу, как всегда благодарному к любым формам "всемирной отзывчивости".
Связь эта, сокровенная и таинственная, неожиданно обнаружилась вновь в летней школе музыкального форума, занятия которой проходили в Рузе — в Доме творчества Союза композиторов, а выездные концерты — в Москве.
В отличие от московских наставников — забывших о сне и летнем отдыхе профессоров консерватории и гнесинской академии, часть учениц — по-европейски элегантных и по-восточному таинственных — подготовила к рузским занятиям кроме нот и инструментов еще и команду личных секретарей. (Поставим здесь жирный плюс в пользу устроителей форума — фирмы "Росинтерфест", директор которой на кремлевском концерте демократично резюмировал: "Брать уроки в летней школе может каждый".)
Но материально оснащенной ученической пастве наши педагоги сумели противопоставить ценности иные. Хотя и с отчетливым признаком "made in Russia". Благодаря чему даже "Весенняя песня" Гуго Вольфа, прозвучавшая в окореенном варианте немецкого в исполнении Сунг Хи Жин (класс Галины Писаренко), приобрела все признаки русской кантилены. Еще более удачно их воспроизвела в трех рахманиновских романсах Ким Кен А, тоже бравшая уроки у Писаренко. Особенно хорошо у нее получился "Крысолов", которого лишили выраженной жанровости, а мягкую иронию этого романса обратили в наивную улыбчивость.
Поверьте, совсем не хотелось вникать в ученическую предысторию каждой из будущих прим с отрывисто-трехсложным именем. Тем более что арсенал вокальных данных (и у той и у другой) с первых же тактов хоть и отменил надежду на встречу с новой звездой, все же одарил и открытиями. Темп, посаженный в полтора-два раза, очевидные языковые трудности вроде "пчички лясной" — словом, все профессиональные препятствия на пути к смысловой цельности, как ни странно, сделали видимым то, что удалось преподавателю Московской консерватории всего за две недели вложить в иноземных студенток: идеальное чувство мелодии, почти утраченное нынешним поколением отечественных музыкантов.
Пожалуй, последним случаем, когда художественная искренность соединялась с изощреннейшим умением вести мелодию, было искусство Нины Дорлиак — камерной певицы 40-50-х годов, лучшей исполнительницы романсов Глинки и Прокофьева. После нее неповторимое соединение хрупкого облика, четкого слова и изысканной интонации редким пунктиром проскользнуло у Нелли Ли уже в начале 80-х, только уже совсем в другом — зарубежном и современном — репертуаре. Теперь же почти исчезнувшая линия, кажется, возникла вновь, и не только на почве русского романса.
Ее придерживалась и японская пианистка Томоко Ишии (класс профессора Владимира Троппа) в Поэме #1 (ор. 32) Скрябина. Старательно и осторожно мелодизируя скрябиновскую фактуру, она как будто вынырнула из-под гнета традиционной полемики между символизмом Скрябина и ностальгической сентиментальностью его невольного оппонента Рахманинова.
Самый бесспорный вариант русской инструментальной лирики представила альтистка Ким Га Ен (класс профессора Галины Одинец), сыгравшая первую часть "Неоконченной сонаты" Глинки таким насыщенным звуком и с таким пониманием песенной природы его инструментализма, что, вероятно, сам автор одобрил бы ее бесхитростную манеру.
Глядя на такие результаты недолгих по продолжительности занятий, становится как-то не по себе. В то время как мы на предельной скорости изживаем в себе коллективное чувство и героически воспитываем в себе, как нам кажется, главное — надежду на собственные силы, близнецовые стайки корейских музыкантов учатся радоваться российским урокам, московским учителям и дипломам об окончании летней школы. А лица их преподавателей светятся при этом такой гордостью, что невольно приходит крамольная мысль. Как бы в погоне за цивилизацией и западными мастер-классами московские студенты не потеряли того, за чем старательные и покорные корейцы едут в Москву — доверие к русской исполнительской школе и к собственному лирическому чувству.