Премьера в классе экспрессивной пластики Геннадия Абрамова
Штурм бывшего Дома крестьянина на Трубной (ныне Театр современной пьесы ) возвращал в благодатные для отечественного театра 70-е. Так рвались на раннего Васильева, так ломились на Таганку, так высаживали двери в Ленкоме. 4 июня полулегендарный постановщик танцев Геннадий Абрамов, сотрудник и соратник легендарного режиссера Анатолия Васильева, после долгого вынужденного простоя показывал новый спектакль своего класса — пластическую притчу "Стая".
Свой курс Абрамов набрал семь лет назад. Приходили люди "с улицы", самых разных профессий и возрастов; затесалось по ошибке несколько выпускников театральных вузов. Под крылышком васильевской Школы драматического искусства новый руководитель занялся какой-то пластической алхимией. Любопытствующих балетных критиков на уроки не пускал, отпугивал длинными малопонятными монологами на изобретенном им новоязе. Примерно так: "Ведем руки по вектору в боковой плоскости на 180 градусов закрытой поверхностью..." И неустанно повторял, что ничего не ставит. Похожий на шарлатана балетмейстер невозможную в балете импровизацию возвел в принцип, коллективное творчество — в систему.
Потом стали появляться спектакли, скромно именовавшиеся показом студенческих работ — цепи фрагментов, объединенных одной темой, трактующих ее под разными углами: фарсово, патетично, философски, жанрово-бытово. Находчиво. Неожиданно. И неоспоримо самостоятельно. Подвал на улице Воровского объединял студийцев и зрителей в одну команду изобретателей и первопроходцев, все чувствовали себя участниками эксперимента. И потому посетители подвала охотно прощали композиционные просчеты, некоторую рыхлость конструкций, слабость отдельных эпизодов — подкупало само движение пластической мысли.
Так, в поисках и пробах, жил класс экспрессивной пластики, ставший с 1992 года частью Школы драматического искусства: участвовал в фестивалях, ездил на гастроли, показывал новые работы. И постепенно утрачивал прелесть новизны, начинал повторяться. Все тот же подчеркнутый аскетизм, благородное студенческое братство, импровизационная этюдность постановок, все тот же пластический язык — класс никак не желал взрослеть.
Капитальный ремонт выдворил артистов из уютного подвала. Бессменный наставник Геннадий Абрамов впервые позволил им поработать с чужим человеком — немецким хореографом Сашей Вальц. Возможно, эти совершенно несхожие обстоятельства и заставили класс поступиться принципами — от работы "для себя" перейти к работе "для других". Закрепить импровизационно рожденный пластический текст, учесть неизбежную дистанцию между актером и зрителем, принять к сведению законы восприятия сценического действа. Попытаться из студии превратиться в театр. В новой работе абрамовцев эта попытка прочитывается достаточно ясно.
Спектакль "Стая" — тоже вариации. Их тема стара как спор о приоритете курицы и яйца: исследуется извечный дуализм формы и содержания, духовного и материального, внешних проявлений человека и его тайной сути. По Абрамову, все душевное-внутреннее слишком хрупко, невыразимо и беззащитно, чтобы существовать без оболочки. Грубой, сковывающей, искажающей, но жизненно-необходимой. И все попытки освободиться от нее, пробиться "к самой сути" обречены. Форма же способна существовать сама по себе, способна вытеснить суть, подменив ее собой. И, конечно, вполне в духе отечественного просветительства основная мысль и пафос спектакля: духовное — хорошо, материальное — плохо.
Этот линейный строй мыслей Абрамов выражает одной метафорой, остроумной и обезоруживающе-предметной: действующие лица весь спектакль тонут в тяжелых пальто. Регланах, шинелях, кожаных плащах, ротондах и макинтошах. И весь спектакль мечтают избавиться от них: выскальзывают, лупят об пол, закручивают — виртуозно, как матадор мулету. Неуловимым движением напяливают свою оболочку на партнера и тут же оказываются в чужой. Разоблачаются — и валятся на пол, не в силах держаться на парализованных конечностях. Персонаж не в состоянии покинуть вешалку, на которой подвешен в своем пальто, — так и умирает, стоя под вешалкой. Мужчина и женщина не могут соединиться — одежда разбрасывает их по углам, оттаскивает друг от друга, поглощает все силы.
Разбухшие тетки рождают упакованных в пальто уродцев — в пол-человеческого роста, без голов и с вывернутыми конечностями. Горбатые, пузатые, колченогие, эти футляры тут же принимаются действовать, наплевав на абрамовский дуализм: бездушные формы флиртуют, организуют духовой оркестр; настырно навязывают свое присутствие людям, томящимся в пальто; растлевают красивых женщин. А люди... Так и будут сбиваться в стаи под крики чаек и, по-птичьи стоя на одной ноге, ждать, когда кто-нибудь разобьет их скорлупу.
Комментирует притчу бесподобный Сергей Летов, импровизируя на саксе, кларнете, флейте и еще полудюжине неведомых инструментов. Упрятанный в собственную бороду, в круглых очках книжного червя, в холщовой хламиде до пят, печальный и ироничный, мудрец и наблюдатель, философ и летописец, он ведет этот спектакль, склеивая его фрагменты в затейливое, перегруженное, но логичное повествование.
Притча грешит длиннотами (когда абрамовские артисты слишком увлекаются техническими задачами), повторами (когда режиссер-хореограф, не доверяя понятливости зрителей, методично разжевывает мысль, возвращаясь к ней снова и снова). И все же это уже представление — новый пластический театр пробивает скорлупу студийности.
ТАТЬЯНА Ъ-КУЗНЕЦОВА