Впервые принят закон, разрешающий самоубийство
В австралийском штате Северные Территории принят закон, разрешающий эвтаназию. Отныне безнадежно больные австралийцы, добровольно и сознательно не желающие продолжать свой земной путь, смогут безболезненно переселиться в иной мир и получить при этом квалифицированное медицинское содействие. Решение об эвтаназии должен принимать консилиум из трех врачей. Далее пациенту ставится капельница с сильнодействующим снотворным.
Хотя проблема широко обсуждается во многих странах, в мировой законодательной практике подобных прецедентов не было. Что же касается этики, она занималась вопросами такого рода всегда. В России, однако, мы едва ли продвинулись далее антиницшеанского взгляда на вещи: вспомним, к примеру, героя "Бесов" по фамилии Кириллов. Он утверждал, что добровольное изъятие самого себя из жизни будет таким осуществлением человеческой воли, которое уравняет его с Богом. Безусловное осуждение такого подхода стало общим местом русской культуры, так или иначе основывающейся на православной догматике.
Спокон веку всевозможные эксперименты, касающиеся человеческой жизни, считались делом этически сомнительным. Однако помимо этики книжной существует этика практическая и, в частности, научная. Парадокс заключается в том, что именно опыты такого рода составляют самую суть естественной науки, и смельчаки, чье любопытство способно смести всяческие моральные ограничения, находились всегда. В этом отношении ученые, работавшие на тоталитарные режимы, и советские ученые в частности, находились даже в несколько более удобном положении сравнительно с западными коллегами. По сути всю моральную ответственность за последствия их исследований брало на себя государство, как бы говоря: "Режьте, взрывайте, травите — это нужно стране". Понятно, что с этической точки зрения эта аргументация несостоятельна: отвечать перед Богом и совестью придется самому и одному, и ни страна, ни власть здесь не помогут. Однако в повседневной практике поддержка и заинтересованность социума часто значит больше, нежели моральные абстракции.
В нашей стране действие своеобразной индульгенции, которую выдало государство, оказалось вполне катастрофическим: понятие личной ответственности было мало-помалу уничтожено, классовый же подход в областях, требующих работы искушенного и свободного интеллекта, давал плоды большей частью комические. Странным образом, однако, деятельность такого, скажем, монстра, как академик Лысенко, и сопутствовавшие ей гонения на генетику ("продажная девка империализма" etc.), может быть, уберегли мир от чего-то более страшного. Прогресс сталинской науки в области, к примеру, биоинженерии вполне мог привести к созданию таких большевистских Големов, что мало никому бы не показалось. Вообразите себе, например, целый поезд клонов Берии, отправляющихся по стране, дабы навести порядок на местах. Словом, запредельная мощь тоталитарной науки в ХХ веке оказалась хоть отчасти сдержана какой-то органической тупостью тоталитарных государств. В результате до клонирования дошли только теперь и все же в открытых обществах.
На первый взгляд, власти австралийского штата, законодательно определив возможность и справедливость эвтаназии, берут на себя слишком много, и тем врачам, которые будут ставить ту самую капельницу, отвечать опять-таки не перед парламентом. Но по сути новый закон только и делает, что объявляет проблему находящейся за рамками компетенции земного, людского суда. Речь только о том, чтобы у больного была возможность принять решение и осуществить процедуру по возможности безболезненно. Персональная же ответственность (и врача, и пациента), безусловно, остается.
Конечно, идея морального прогресса при всей ее привлекательности довольно сомнительна: на всякий признак смягчения нравов найдется факт, свидетельствующий об обратном. Логика "жили без этого и дальше проживем" имеет полное право на существование. Оппозиция "общество цивилизованное — общество варварское", однако, вполне объективна. Разница между ними состоит не так в количестве тех или иных матерьяльных атрибутов, как в наличии, во-первых, способности общества осознать проблему и, во-вторых, возможности выразить отношение к ней в конституционных формах.
Что касается биологической этики вообще и эвтаназии в частности, конечно, все это актуально для России ничуть не меньше, чем для Голландии или Австралии. Но наше общественное сознание словно впадает в какой-то род оцепенения, когда дело касается не веселых вопросов очередного бюджета или транспортных средств официальных лиц. Для русских мозгов вопросы жизни и смерти, познания мира стали какой-то заморской экзотикой: словно мир формулирует их на безнадежно чужом, совсем недоступном для нас языке. Что огорчительно: разумная, нормальная жизнь — со здоровыми детьми и довольными стариками, с чистой водой и свежим воздухом, удобными автомобилями и вкусной пищей — возможна только в том случае, если общественное сознание занимается тем, что несколько выспренне именуется фундаментальными основами бытия. Звучит, может быть, и странно, но вопрос "в чем смысл жизни?" важней, чем вопрос расширения НАТО.
МИХАИЛ Ъ-НОВИКОВ