Божья роса

Девочке девять месяцев. У нее рак, нейробластома заднего средостения с метастазами в легкие и костный мозг. Однако в городе Элисте, откуда девочка родом, нет детского онколога и почему-то не выдаются квоты на лечение в других регионах России. Родители, стало быть, привезли Нику в Петербург без всяких финансовых гарантий со стороны государства, как иностранку, негражданку России, так что и лечение ей придется оплачивать как негражданке России. К тому же и время упущено: пока родители Ники пытались получить в Элисте квоту, опухоль разрослась и дала метастазы. ВАЛЕРИЙ ПАНЮШКИН рассказывает про Нику тележурналисту КАТЕРИНЕ ГОРДЕЕВОЙ.

— Возможно представить себе столицу субъекта Российской Федерации, в которой нету детского онколога?

— Более того — столицу субъекта Российской Федерации, который беспрестанно хвастается своими конями, шахматами, инопланетянами и поголовьем овец. Не могу себе представить. Первое желание, которое у меня возникает,— позвонить и проверить, действительно ли нету детского онколога в Элисте. Если это правда — я не знаю… Сидит какая-то тетя в министерстве и решает, кто сколько раз и в каком регионе должен заболеть. И Калмыкия как-то выпадает у этой тети из разнарядок. Я давно уже поняла, что система здравоохранения существует у нас по принципу "божья роса". Найди эту тетю, которая придумала, что в Элисте недостаточно детей, чтобы иметь ставку детского онколога, спроси у нее, почему это так, она ответит: "Ну… потому что так". Потому что система существует по принципу "божья роса".

— Что происходит с квотами? Как это так получается, что по всем документам и по всем минздравовским отчетам квот достаточно для всех, но тем не менее сплошь и рядом сталкиваешься с детьми, которым квот не хватило?

— Их не только детям не хватает. Недавно заболела моя приятельница, молодая женщина, сорок два года, у нее очень простой рак почки, который надо вырезать и забыть. Она пошла за квотой в июле, ей велели приходить в феврале. Она взрослая женщина, она знает, куда звонить, как скандалить и кого просить о помощи. Но матери детей из провинции очень часто не знают и теряются, даже несмотря на то, что речь идет об их родных детях. Это ужасно. Я считаю, что квоты придумал человек, который хочет ополовинить население страны. Потому что нельзя любить по расписанию, умирать по календарю и болеть по квотам. Я один раз в жизни стояла в очереди за квотой. Эта очередь представляет собой Вавилон, там стоят люди с туберкулезом, с раком и бог знает еще с чем, заражая друг друга своими болезнями и своим горем. Квоты придумал дьявол, и, по-моему, я знаю его фамилию.

— Там, у себя в Элисте, семья Ники Барановой живет в бараке. Год назад у папы открылся туберкулез. Мне почему-то кажется справедливым, чтобы для тяжелобольных людей, детей по крайней мере, как-то автоматически улучшались бы жилищные условия и выплачивались бы внушительные какие-то пособия. Как по-твоему: болезнь является ли поводом для социальных льгот?

— Болезнь, я думаю, очень часто является следствием социальных невзгод. Заболеть можно и от горя, и от унижения. Вот рождается ребенок, и первое, что он видит,— это барак. В стране, которая что-то там в космос запускает. В двадцать первом веке. Это когнитивный диссонанс какой-то или, если по-русски говорить,— п…ц. Если вы государство, которое говорит, что у него есть демографическая политика, то пусть люди тогда не живут в бараках. Я очень пессимистично настроена. Вряд ли этой семье и подобным семьям поможет государство. Разве что найдется кто-то, кто возьмет эту семью в ладони и начнет им помогать. Очень часто так бывает, когда на семью обрушиваются несчастья, а потом вдруг находится кто-то, берущий на себя роль ангела-хранителя. Это очень нужно семье, на голову которой валятся несчастья одно за другим. Не все же пробивные люди. Несчастья обрушиваются часто на голову людей, которые не способны придушить ближнего. Видимо, у нас в стране идет какая-то борьба за выживание, когда выживают не красивые и умные, а люди с хватательными навыками. У кого нет хватательных навыков — тем достаются несчастья. Такие истории по идее должны вызывать жгучее желание помочь, а вызывают злость и чувство бессилия.

— Случай Ники один из тысячи. Один из тысячи подобных. Тем не менее вот уж пятнадцать лет мы рассказываем не о болезнях и методах борьбы с ними, а о каждом заболевшем ребенке в отдельности. Почему нельзя обратиться к людям со словами: "Вот дети болеют раком, и надо им помогать"? Почему мы просим помощи для каждого ребенка в отдельности?

— Потому что если бы жили в стране, где нормально функционируют законы взаимопомощи и заботы, можно было бы развивать тему заботы в целом. Мы очень хотим действовать системно. Но всякий раз, когда собираются деньги на пять месяцев вперед и кажется, что вот сейчас полгода будут обеспечены все больные раком крови дети, обязательно находится ребенок, который выбивается из общего ряда. И хватаешь этого ребенка за ручонку и не успеваешь оглянуться, как в руке у тебя уже пятьдесят таких ручонок. А подушку безопасности мы создать не можем, потому что мы не государство. Потому что подушка — это онколог в Элисте, и ЖЭК, приглядывающий за тем, чтобы никто не жил в бараках. Если бы такие подушки безопасности создавались бы государством, не расползлись бы метастазы у девочки Ники. Государство может, а мы не можем охватить всех. Каждый раз имеем дело с человеком, попавшим в свой личный ад, потому и рассказываем про каждого ребенка конкретно. Сколько бы мы ни приводили девочек в министерство, утверждающее, будто квот хватает для всех, сколько бы мы ни приводили их со словами: "Смотрите, для этого ребенка не нашлось квоты", система продолжает существовать по принципу "божья роса". Так что в наши дни фраза "если я заболею, к врачам обращаться не стану, обращусь я к друзьям…" — приобрела другой смысл, гораздо более жесткий.

— Ты собираешься снимать фильм про рак? Зачем? Что ты хочешь сказать такого, чего еще не сказано? Как это поможет Нике и детям вроде нее?

— Задач много, но главная одна — объяснить. Мне один консультант моего фильма сказал, что я знаю про рак больше, чем онколог в районной больнице. Рак — это как Вторая мировая война — нет такой семьи в мире, которой бы эта болезнь не коснулась. Но главное, чего не знают люди,— что жизнь после рака существует, что это болезнь, которую в большинстве случаев можно победить. Я хочу объяснить это. Цель утопическая, конечно. Есть социологические опросы, согласно которым 75% россиян не хотят идти к районному онкологу, даже зная, что у них рак. И ситуация особенно осложняется, если районного онколога нет.