Коротко

Новости

Подробно

Газета "Коммерсантъ" от , стр. 13
 Премьера

Три ли сестры

       В субботу вечером позвонила ЛЮДМИЛА ПЕТРУШЕВСКАЯ. "Я была на прогоне 'Трех сестер' во МХАТе и написала текст, — сказала она. — Потому что ничего сильнее не видела много лет. Только это не рецензия на спектакль". Сегодня во МХАТе им. Чехова — "Три сестры" в постановке Олега Ефремова. Предваряя премьеру, мы публикуем "нерецензию" драматурга Людмилы Петрушевской.
       
       Первое. Три сестры ли и брат, Прозоровы, четыре ли сестры и брат, царевны и царевич; или мои бабки-деды, сестра и два брата, все высокообразованные; Ирина Прозорова знала два языка плюс итальянский и играла на рояле прекрасно, мой-то дедушка Коля знал одиннадцать языков и играл на скрипке — это все те времена.
       Они стремились в Москву, не в Питер, заметьте. Это как сейчас — кто в Париж, тот не в Канаду.
       Царевы дети тоже страдали, видимо, в своем петербургском климате, не успеешь порадоваться холодной весне, опять небо черное, но и это не предел, очутились в Свердловске, бедные деточки. Одни зарыты в шахте, моя прабабушка убита на дороге, Александра в девичестве Андреевич-Андреевская, поехала в голодном 18 году в свое бывшее имение, красноармейцы расстреляли. Ее сын Павел умер таксистом в Париже, дочь Маруся и сын Коля скончались в Москве при Брежневе.
       По возрасту бабушка Шура была как старшая из чеховских трех сестер. То есть к 18 году Прозоровы будут уже немолоды.
       Страшно подумать, что все они в 1901 году мечтали работать руками, а доктор Чебутыкин и офицер Тузенбах вообще провозгласили, что ни единого дня в жизни им не пришлось потрудиться.
       Доктор и офицер находились на службе при этом, заметьте, а плели про себя Бог знает что.
       Что же они считали-то трудом? "Как хорошо быть рабочим, который встает чуть свет и бьет на улице камни".
       Ну и они в результате получили в руки кайло и тачку, при этом мерзлоту и кандалы, а спать ходили вместе на нары.
       Через сто — нет, через двести-триста лет — жизнь будет такая-то, со слабой улыбкой на устах говорит разбитый человек Вершинин.
       Мы живем через пропущенные им сто лет.
       Мои предки, юные существа, все стремились в Москву.
       Из Воронежа, с Дона, из Екатеринослава, из Николаевской губернии.
       Все теперь тут лежат, кроме прабабки Шурочки, которая зарыта при дороге.
Они-то уехали в Москву, а вот три сестры — нет.
       
       Второе. Содержание данной пьесы таково, что все эти милые люди страдают. Старшая не выйдет замуж, младшая тоже. Средняя, Маша, ходит в женах, но не терпит своего Кулыгина, а влюбилась до холода в кишках в чужого мужа Вершинина. Чехов нам дает понять — от кулыги, кулиги (у черта на кулижках) она стремится к вершине.
       Что за вершина Вершинин: как нанятой твердит о жизни через двести лет, а у самого сведенная с ума жена все травится и делает это, надо думать, неспроста: мужа никогда нет дома, а девочки болеют, и бедная все одна да одна. Пока что травит себя...
       Когда город горел, эта жена побежала искать, видимо, мужа к трем сестрам и стала его упорно ждать там, а муж был где-то еще, в другом месте (ночью), наконец, этот Вершинин возвращается домой — там на пороге стоят его девочки, плачут, босые, в одних рубашонках, ни отца, ни матери, кругом пожар. Жена его вконец опозорена мужем, он все ходит по соседям рассказывает: жалуется на жену, Ясон на Медею.
       А юная влюбленная Маша, когда он уходил с полком вон из города в царство Польское, она вся согнулась, женщину скрючило от ужаса жить без любимого.
       Лучшая роль Е. Майоровой.
       Это уже пора переходить к спектаклю, а то у меня, как у всех, рвется из души рассказать, как там все было; зрители сериалов меня поймут.
       Но все-таки еще погодите.
       Чебутыкин, врач, запойный человек, снимает у сестер первый этаж и не платит ничего, но все время норовит взять на руки взрослую девушку Ирину. 60 лет ему. История непростая, судите сами: любил он мать их умершую? Очень. А она вас? — резко: этого я уже не помню.
       То есть намекает, что она его любила, та, ушедшая. И может быть, теперь Ирину он тоже "очень"... На последних именинах Ирины, год назад, отец их возьми и умри. Что там было? Не сказал ли чего резкий генерал своему доктору? (вниманию зрителей сериалов).
       В начале пьесы к сестрам пришел знакомиться новый батарейный командир Вершинин, седой и благородный, и Маша влюбилась в него. А муж Маши, Кулыгин, ходил потом по людям и говорил: я счастливый человек, у меня есть то и се, а вот моего одноклассника Козырева выгнали из гимназии, он теперь кашляет, погибает... А я умный, преподаю, я счастлив, Маша добрая. Чистой воды трагедия. Он знает, как был ничтожен и как всего добился сам, но знает, что ничтожен и теперь... Из таких людей получаются в конечном итоге домашние убийцы, истерики и мучители детей. Чехов это будущее скрыл. В обществе такие тираны много говорят и хвалят жен, а домашние их ходят в синяках.
       Тут, в доме Прозоровых, как раз и есть общество, то место, куда люди стекаются показать себя в лучшем качестве или в ином качестве.
       Соленый, которого, наверное, и в детстве-то затравили его фамилией, страстно жаждет выделиться, а чем еще можно в наш век (1901) выделиться, как не соленой шуткой, например, о жареных детях хозяев дома или о тараканах, на которых настояли здесь водку. Цып-цып-цып, приговаривает Соленый, с жадностью ненавистника глядя на Тузенбаха. Что это такое, этот "цып"? В юнкерах-кадетах-казармах не так ли намекали на позорное слово "петух"?
       Прекрасная роль А. Панина.
       Тузенбах, как его играет В. Гвоздицкий, слаб в своей любви к Ирине, беспечен и легок как лист бумаги, дунешь — улетит. Ни на что не надеется, говорит обо всем без значения, поверхностно. Печать смерти лежит на нем. Лихорадка безнадежности его пожирает. Нелюбимый Пушкин последних недель жизни. Уходит на дуэль как на самоубийство.
       У бедняги Соленого все помутилось в башке — то ли он Лермонтов, то ли какой-то его персонаж? Жажда сделать с жертвой хоть что-нибудь. Голубь всегда клюет в глаз умирающего соседа-голубя, вот ворон-то ворону глаз не выклюет.
       Это все тут мужские голуби воркуют. Слабые создания; никто ничего не может изменить, крепостные своего места. Рабы чем развлекаются? Любовью. Запретная еще слаще. К чужому.
       Даже муж Маши в минуту блаженного самохвальства расслабленно воркует, что если бы не Маша, на Ольге бы тоже женился.
       Что называется, наградил.
       Но нет им мужа, трем сестрам.
       Они так высоки и прекрасны, так нежны, приветливы, образованны, мягки, тактичны, неспособны ни солгать, ни упрекнуть, добры как ангелы к бедным, Ирина к тому же талантлива, Ольга — самоотверженна, Маша красавица.
       Все к ним тянутся. И все получат свое. Невестка Наташа, написанная Чеховым с редкой брезгливостью, придя в гости к будущим золовкам, услышала от Ольги: "На вас зеленый пояс... это нехорошо". Как бы забота о воспитании вкуса, на самом деле кинжальный удар в сердце девушки на всю жизнь. Вывели из зародыша злую бабу. И теперь со свистом ей в спину: "мещщщанка". То есть, по-современному, "колхххоз".
       И Соленого все время изгоняют — идите, идите, нет, уходите. И Чебутыкина, когда пьян. И Кулыгина — "шел бы домой".
       Сестры устали быть совестью и центром города, им здесь нет мужей. "Дайте отдохнуть".
       И Тузенбах с каждым актом все ближе к исчезновению, все более некрасив, безнадежен. Легко, как бы поверхностно, хохочет. Только перед концом, уходя на смерть, изрыгает вопль "Ирина!" Так и казнимые не позволяют себе выть.
       Брат Андрей среди всего этого букета из трех дивных роз явно не соответствует. Его тихо шпыняют, "располнел". Ненавидят его жену, его детей. Он еще и обокрал своих Иру-Машу-Олю, горе-то какое.
       У трех гениальных сестер-писательниц Бронте тоже был брат, тоже неудачник, вор, игрок и алкоголик. Я была в их доме и видела платья девушек, перчатки и туфельки. Талии объемом в пять рюмочек, перчатки как для пятилетних и атласные башмачки, балет невылупившихся цыплят. Три эти сестры умерли от чахотки, из соображений здоровья ходили гулять в любую погоду, а там, на овечьих пастбищах, в холмах, дождь идет из каждой тучи. Им не было мужей, последняя вышла все-таки за мелкого помощника пастора (гениальная) и умерла перед родами.
       Русские последние царевны — кто им был муж? Их жадно полюбила сырая свердловская земля.
       Маша сидит с Вершининым, его же две дочки шлют ему письмо: мама отравилась. Знают, куда слать, в дом сестер, как в дом свиданий. Надо думать, как их ненавидят в городе все, кроме мужчин-офицеров.
       
       Третье. Я, честно говоря, не любила пьесу "Три сестры", причем за две непонятные совершенно вещи: за начало и конец.
       Начало: сегодня, говорит Ольга, тыры-пыры, год как умер отец, причем как раз в именины Ирины. "Мне казалось, я не переживу, но вот прошел год, и мы вспоминаем об этом легко, ты уже в белом платье, лицо твое сияет".
       Стоп. Ведь сегодня первая годовщина отца. Как это "вспоминаем легко". В такой день женщины семьи в черных платках идут на могилку, в храм, плачут, на столе должна быть кутья. А тут лицо сияет... Это одно. И потом: с какой стати Ольга все это говорит и кому? Сестре? Та что, не знает? Да нет, это говорится зрителям. Считается, что в самом начале пьесы надо все разъяснить: "тебе двадцать лет", "мне — двадцать восемь лет". Обозначить время, место, возраст, примерно набросать проблему в первые пять минут. Так писали все советские драматурги: "Сегодня первое мая, все цветет, наши ушли на демонстрацию... А вот и они!"
       Если бы зрители видели на сцене фанерный ящик, а действовали бы геометрические тела, то можно было бы понять такую необходимость; кубик говорит шарику: тебе двадцать лет, ты — Ирина, у тебя сегодня именины, и ровно год назад умер наш папа-конус. Шарик жадно слушает и пускается в пляс. Зритель все понял и смеется. Кубик и себя представляет — мне столько-то, гимназия, голова болит, и я бы любила бы мужа. "И только растет и крепнет одна мечта" — шарик подхватывает: в Москву, в Москву.
       Другое, чего я не понимаю, это текст в финале.
       Только что убит Тузенбах. Убит жених Ирины, а перед тем, когда они прощались, он просил "скажи мне что-нибудь". Шла реплика: ИРИНА. Кругом все так таинственно (кладет голову ему на грудь).
       Пусть нелюбимый. Но тут соседа убьют, люди в панике, бегут помочь как-то, не верят: где он? Может еще жив?
       Три сестры же, узнавши о смерти друга, говорят буквально следующее:
       Ирина. (кладя голову на грудь Ольге) Придет время, все узнают, зачем все это, для чего эти страдания... а пока надо жить... надо работать, только работать.
       Ольга. Музыка играет так весело, бодро и хочется жить!
       Et cetera.
       Вообще я всегда думала, что можно поставить эту пьесу так, что три сестры — законченные дуры. Дурой можно быть и с четырьмя языками, с музыкальным дарованием и умением плавать стилем баттерфляй, а так же с изумительной памятью на даты и цитаты. Дурой мы назовем человека, слепого и глухого к другим людям, не понимающего где и что можно говорить.
Перед дурой дурой вы бессильны. Можно только убраться вон и больше туда не ходить.
       
Четвертое. Но в спектакле МХАТ имени Чехова (постановка Олега Ефремова) все стало на свои места.
       Не страшно сказать, что в этом режиссерском произведении есть великие моменты.
       Конечно, не каждую букву удалось оправдать, но понятно, что от безумия все это болтается, пустомельно, от несмыкаемости уст, от вечной усталости и головной боли. Ольга в минуту горя вещает как советский диктор ("и только растет и крепнет одна мечта"). Все рушится, однако она обязана пересохшим ртом подвести черту и наметить план светлого будущего, план работ, попутно объяснив себе, что произошло. Такой у нее нервный тик. Опереться на что-то.
       Это Олег Николаевич объяснил то, что я поняла в нелюбимой мною пьесе.
       Собственно, режиссер есть комментатор текста, толкователь этих снов, тот маг, который нам расскажет все, в том числе и наше прошлое, и предскажет будущее, и ввергнет в бессонницу, и заставит думать и чиркать на бумаге.
       Я плакала, начала плакать незадолго до финала. Девушка справа откровенно вытирала щеки. Девочки слева крепились, существа пятнадцати лет. Для них, много плакавших в детстве, слезы все еще позор, плакса-вакса. Девочки еще не знают, что иногда можно позволить себе эту роскошь, и именно в театре.
       Уже в конце первого действия дрогнуло сердце, когда Ирина (П. Медведева) отчаянно завопила, болтая нижней челюстью на каждом слоге, с остекленевшим взглядом, убежденно, как уличная скандалистка — "В Маа-скву, в Ма-скву, в Ма-скву!"
       Я думала о спектакле в метро, и дома, и на ночь, и рано утром. Обычно легкие наши шедевры, вселяющие радость от чудной актерской игры и блестящей режиссуры, испаряются из души быстро, как воспоминание о вкусной пицце в кафе в Сокольниках. Благодарно облизываемся, проходя мимо каждый раз — и все.
       Спектакль Ефремова "Три сестры", мне кажется, войдет в историю театра. Решена ведь грандиозно трудная задача, пьесы Чехова вообще вроде проблем Гилберта, во всем мире бьются над ними безрезультатно.
       Надо выделить:
       Весь второй акт.
       Три истерики сестер; страшный их хоровод в конце, с разъяренными в молчаливом крике ртами, вслепую тычущимеся руками. Так ушибленные дети, прежде чем завизжать, набирают воздуха.
       Сцена ухода Вершинина (С. Любшин), когда он отрывает Машу от себя с улыбкой, а Маша сгибается словно роженица на пути в родилку — лучшая роль Майоровой. Круженье Ольги (О. Барнет) вокруг нее. Фигурка Кулыгина-отщепенца вдали, пляшущая как при самосожжении (А. Мягков). Вся роль Тузенбаха. Жуткая сцена буйства Чебутыкина (В. Невинный). Роль Соленого. Страшный, все пронизывающий надтреснуто-хрустальный голосок стервы Наташи (Н. Егорова), сцена изнасилования ею безвольного мужа (Д. Брусникин), ее смешные свинские глазки при этом.
       Звуковая композиция Е. Хозиковой на музыку Скрябина, сценография В. Левенталя. Сцена, кстати, открыта в глухие театральные дали, дом Прозоровых хрупкий, стеклянный, как оранжерея, вращается во вселенной, с трех сторон его милосердно окружает роща, а вверху висит черный мерзлый космос.
       Почему Вершинин все тоскует, как юродивый, о том, что будет в России через 200 лет? И улыбается вроде пойманного вора? Потому что не надеется на ближайшие 20-30, на собственную погибшую жизнь, на нелюбимую жену и говорит, что жалко девочек.
       В 1901 году им было по 7-8 лет, как моим бабкам-дедкам и их сестрам. Повторяю, их могил или нет вообще, или они утеряны в московской и парижской земле. И там, в Магадане, в мелких рвах, замерзшие во льду, близко к поверхности, без креста, без Пасхи...
Комментарии
Профиль пользователя