Коротко

Новости

Подробно

Газета "Коммерсантъ" от , стр. 12

 Шуберт


Шуберт, или Блаженство

Что думают о Шуберте современные композиторы
       Мир отмечает 200-летие со дня рождения Франца Шуберта. Мы обратились к ведущим композиторам наших дней и попросили их поразмышлять на тему: что такое Шуберт для истории, для современности, для вас самого? Вот их ответы.
       
       Александр Вустин (Москва): В великой четверице — Бах, Бетховен, Моцарт, Шуберт — он мой самый любимый. Догадываюсь, что это был человек исключительной привлекательности — хотелось бы сидеть с ним за кружкой пунша и просто быть около него. Конечно, великий мелодист, первый и последний. Он завершает целую эпоху или находится на грани. По сравнению с классиками он кажется романтиком, по сравнению с романтиками кажется классиком. Шуберт — это вечерний свет великой музыки, закат, понимаете? Мой эталон формы — Бетховен. Но песенная форма Шуберта...
       Говоря о Шуберте, нельзя не упомянуть Денисова. Это был его любимейший композитор, и намного раньше, чем он дописал "Лазаря". Он первый, кому надо было задать этот вопрос.
       Валентин Сильвестров (Киев): Шуберт демонстрирует нам через свой слабый стиль... Его музыка вроде бы доступная, обычная... В свое время она была как будто домашней. Но это обманчивая штука. Обычность? Это музыкальное ничто — пыль, интервалы, доступные среднему музыканту. И слабые сочинения отличаются от сильных очень незаметно — не удалось, ну и ладно. Но часто ничто превращалось в что — вроде ничего не случилось, а забыть уже нельзя. Главное у Шуберта — мелодия, невидимая композиторская работа, работа в слухе, интимная связь со словом и поэзией. Бывало, что кто-то из неизвестных композиторов, даже дилетантов, вдруг мог написать песню, которая становилась народной. Потому, что когда он писал, он не знал, что нельзя писать каких-то интервалов. Позже весь мир может преклониться перед такой вещью, но не потому, что она открывает что-то: в том, что давно надоело, возникает опять живое. Мы жили в эпоху ориентации на новизну иного типа. Когда я начинал, Шуберт казался мне поп-композитором. Есть разные формы инерции, закрывающие нам уши: до сих пор многие балдеют, услышав удар по деке, а услышав простой интервал, думают, что им все ясно, а на самом деле — ничего. Потом я обнаружил у Шуберта то новое, что приходит из старого и всем ведомого, всем надоевшего.
       Жерар Гризе (Париж): Я вижу в Шуберте одного из самых больших мелодистов всех времен. Исходя из двух-трех нот он мог написать мелодию; в этом его можно сравнить единственно с Мусоргским. Созданные им мелодии будто всегда существовали, в них чувствуется что-то фольклорное, будто они родом из далекой австрийской деревушки... И эти мелодии самодостаточны. Кроме того, Шуберт оригинален своим отношением к времени, что связано с его построением гармонии. Время в его музыке, в отличие от Бетховена, лишено направления — Шуберт без конца возвращается назад, так что мы часто не понимаем, куда же он направляется. В его тональностях легко блуждать, причем блуждать с удовольствием. Этим он напоминает мне кинорежиссера Вима Вендерса. Время Шуберта можно определить как "время экстаза", а музыку — как "положение вещей", и в этом ему близки также Луиджи Ноно и Мортон Фелдман.
       София Губайдулина (Аппен, Германия): Мое отношение к Шуберту лучше выражают не мои слова, а написанный мною для Ирены Графенауэр и Гидона Кремера "Экспромт". Получился как бы разговор между Шубертом (материал из Экспромта As-dur, op. 90 #4) и мной. При всей дистанции между собеседниками — временной, национальной, стилистической — "разговаривать" мне было удивительно легко и свободно. Именно эти два свойства, легкость и свобода, вместе с искренностью и естественной глубиной кажутся мне самыми важными у Шуберта. Это становится нам все нужнее в нашей жизни. В этом я вижу и особую актуальность музыки Шуберта сегодня.
       Тристан Мюрей (Париж): Говорить мне, собственно, нечего. Об актуальности Шуберта даже и думать смешно. Мне как композитору Шуберт не дает ничего; ничего не дает и как слушателю. Эти сонаты я нахожу скучными. Вот и все. Прошу вас обратиться ко мне, когда тема будет поинтереснее.
       Янис Ксенакис (Париж): Я исключительно люблю Шуберта. Он отличается от других композиторов своей эпохи. Бедняга, он считал себя ниже Бетховена, в то время как внес в музыку нечто очень новаторское.
       Джордж Рочберг (Филадельфия): Его влияние на XIX век очевидно, но что касается XX-го, то оно только возрастает. И возрастает потому, что мы нуждаемся в его музыке как в пище для наших душ. Мы находимся на исходе ужасного столетия, и я очень рад, что оно кончается. В моей музыке я прошел через ряд приключений. Мальчишкой я писал тональную музыку на языке Шуберта и Брамса. Позже освоил — в своем варианте — 12-тоновую систему. Но потом понял, что не могу продолжать в этом духе, и нашел путь возвращения на тональное плато. Это была тяжелая работа. Кто-то может считать, что тональную музыку писать легко. Я готов их уверить, что это самое трудное дело в мире. В тональной музыке не спрячешься: все, что выражает твои нужды — или отсутствие таковых, — на виду. И это возвращает нас к величию Шуберта. Откровенно говоря, не могу сказать, что Шуберт имел на меня прямое влияние. Я всегда, с 17-18 лет, более напрямую слушал Брамса. Но когда я преподавал и обращался к Шуберту, то бывал поражен тем, что находил. Научиться писать хорошую мелодию нельзя. У Шуберта этот дар был от Бога. В одном письме он рассказал про шесть песен, написанных в один день. Это за пределами возможностей даже тех, кто пишет поп-музыку или мюзиклы. Меня поражало и то, насколько Шуберт был впереди своего времени в гармоническом плане. Его продвижение в мир хроматизмов зашло гораздо дальше, чем было принято считать еще 50-75 лет назад. Тоже интуитивно: он нигде не мог этому научиться. У него был невероятный, божественный слух, он экспериментировал в гармонических мирах, полных хроматических головоломок, которые и по сей день нам не до конца понятны. Такой человек для меня чрезвычайно привлекателен!
       Арво Пярт (Берлин): Шуберт и Моцарт, оба они нимало не думали о каком-то прогрессе в искусстве... Как бы это было прекрасно — иметь такого друга, как Шуберт!
       Гэвин Браэрз (Лестер, Англия): Особое восхищение вызывают, конечно, его песни. Когда я работаю над вокальными сочинениями — сейчас, к примеру, пишу оперу, недавно закончил несколько песен, — меня всегда вдохновляет то, как Шуберт обращается с текстом: это отношение текста не просто к вокальной линии, но и к аккомпанементу. Кроме того, меня восхищает то, как он обращается с самой простой гармонической схемой, — например, в струнном Квинтете.
       Владимир Тарнопольский (Москва): Я бы предложил ввести единицу измерения: шубертовское начало. Для меня это один из синонимов "музыки" — критерий музыкальности исполнителя или композитора, лакмусовая бумажка... Но, как всякое явление, Шуберт имеет две стороны. В шубертовскую тогу лестно рядиться, и много композиторов теперь пишут "красивую" музыку, говоря о Шуберте. Кумиризация Шуберта таит много опасностей, рядиться в одинокого Шуберта — опасная поза. Шуберта нужно любить полнокровно, полноценно, в широком контексте. Что меня в Шуберте поражает — это как он выполняет структуры, технически — поразительная синтаксическая организация, что-то кейджевское. Например, первые четыре такта — как положено, а остаток — пустой, общие формы, даже нет суммирования никакого — чистая звучащая материя, чистая музыка. Если у Бетховена все эти структуры наполнены, то у него очищены, пусты — Ничто в кейджевском смысле. Есть и вещи культурологические: в разработке финала до-мажорной симфонии, помните, звучит нечто очень напоминающее финал Девятой симфонии Бетховена? Нельзя сказать, что это сознательная цитата или аллюзия, но нельзя и не заметить! Как будто Великое Бессознательное вступает в диалог с гигантом эпохи. Это неформулируемый, недекларируемый подход, чистая творческая интенция. В ми-бемоль-мажорном Экспромте что там есть, кроме гамм? Но звучит нечто другое, чем то, что написано. И не человек даже звучит — человек был не Бог знает какой интересный и ничего особенного не совершил, — звучит медиум.
       Георгий Свиридов (Москва): Его музыка живет не насаждаемая никем, живет в собственной жизнестойкости. Шуберт первым почувствовал человека-сироту, первым почувствовал город как вместилище трагических переживаний, пагубность города, заброшенность человека — еще тогда, когда немного было таких городов. Любимые исполнители Шуберта? Нет, мне совершенно безразлично, кто играет — Иванов, Петров, Кацнельсон, разницы нет. Главное — сама музыка, замечательные мелодии. А это самое трудное и самое ценное.
       Елена Фирсова (Кильский университет, Англия): Самое главное, что Шуберт сделал, — это песни. До него этот жанр не был таким важным. Меня никогда не удовлетворяла его форма, это не самая сильная его сторона. "Божественные длинноты" все-таки слишком длинные, он слишком много делает повторов, а не развития... Это бывает скучновато: в этом смысле его играть приятнее, чем слушать, хотя и играть иногда тоже... Раньше я больше преклонялась перед авторитетами, и думала — это моя вина, что я не понимаю. А теперь нет.
       Джон Годфри (Лондон): Шуберт? Больше повторений, чем у Стива Райха.
       Александр Кнайфель (Петербург): Шуберт для меня — настоящий утешитель, как в молитве Святому Духу: утешитель в самом прямом и точном смысле слова. Он, конечно, не мог не чувствовать божественного прикосновения. Он чистый лирик, то есть глубинный поэт — больше, чем Шопен. Даже больше поэт, чем композитор. Представим себе: Рождество, событие космическое, происходит в вертепе, пещере; вечно и неотрывно от будничного. Так и у Шуберта. Его можно поставить в один ряд с Бахом — это мастера будней. В истории музыки Шуберт — личность беспрецедентная. Поза, претензия на мессийность — повальная болезнь в романтическую эпоху — у него органически отсутствовала. Шуберт — из первых экзистенциалистов.
       Тео Лувенди (Амстердам): Я не большой любитель романтиков. Но Бетховен и Шуберт — последние композиторы XIX века, которые мне нравятся.
       Колин Мэтьюс (Лондон): Более всего в Шуберте меня трогает невинность, которую невозможно заново возродить. С одной стороны — он композитор, стоящий в тени Бетховена, и не новатор. С другой стороны, в потенциале — один из величайших композиторов, когда-либо живших. Он был всего на 16 лет старше Вагнера. Если бы он был жив в 1857 году — то неизвестно, каким был бы "Тристан".
       Кевин Воланс (Дублин): Главное — ритм! Неоднозначность тактов и акцентов! Слабые и сильные доли у него не буквальны — этому меня научил Алоис Кантарский (Воланс играет по телефону на рояле). И — терцовые соотношения. Шуберт — один из первых, кто начал ломать мажорно-минорную систему. Я ставлю его в один ряд с Бетховеном, Моцартом, Бахом, куда не ставлю, к примеру, Малера, а его часто с Шубертом сравнивают. Должен сказать — может быть это личный предрассудок, — не люблю симфоний, с бетховенскими они сравниться не могут. Люблю фортепианные сонаты: они не следуют тому логическому стереотипу, который определил Бетховен, а вернее — музыковеды после Бетховена; поэтому их так долго не признавали. Они несовершенны по форме, но это не делает их менее важными. То, что Бетховена легче и интереснее анализировать, ничего не значит. А до-мажорный струнный Квинтет — вообще одно из самых великих произведений камерной музыки, когда-либо написанных.
       Лу Харрисон (Эптос, Калифорния): В конце последней войны в Европе Вирджил Томпсон беседовал с русским генералом, который, будучи в Вене первый раз в жизни, положил букет красных роз на могилу Шуберта. Я надеюсь сделать то же самое, когда окажусь в Вене в мае этого года, впервые в моей жизни. Моя любовь к музыке Шуберта пробудилась, когда я начал писать рецензии для New York Herald Tribune и слушал много Шуберта в концертах. Красота его длинных мелодических линий перенесла сущность формы с конструкций, основанных на мотивном развитии, на запоминающиеся песенные структуры. Дар Шуберта писать мелодически в симфонических масштабах — вот что незабываемо. Как и многие из его драматических песен. Не так давно исследователи установили, что, наряду с Чайковским и божественным Мистером Генделем, Шуберт был геем и принадлежал к этому братству. Я ощущаю особенное с ним родство. Да будет вечно петь его прекрасная музыка!
       Александр Попов (Петербург): Меня всегда потрясала его ранняя смерть. А также то, что он сам не мог оценить свой гений и вел скромную жизнь маленького человека. Современники тоже это не осознали. Шуберта два раза перезахоранивали, но наконец он обрел покой рядом с Бетховеном.
       Владислав Шуть (Дарлингтон): Даже устрашающая массовая популярность, пожирающая своих любимцев, неспособна поглотить нетускнеющую свежесть его музыки. Я любил его всегда, даже в период "ниспровержения идолов", через который проходит, наверное, каждый композитор. Невозможно чему-либо научиться у Шуберта, как невозможно научиться быть ребенком. Композитору полезнее изучать Бетховена и Шенберга. Известно, как Бетховен шлифовал свои темы, отсекая, как Микеланджело, все лишнее. Этому до известной степени можно научиться. Но нельзя научиться шубертовской интуиции, которая была у него чуть ли не единственным инструментом творчества. Шуберт остался вечно молодым, ему не было отпущено многих лет "усложняющего процесса". Неоконченная симфония его жизни останется вечной загадкой.
       Виктор Екимовский (Москва): Никакого отношения у меня к нему никогда не было. Спокойно отношусь. Ни да, ни нет. Про Шумана мог бы сказать, что не нравится, а про Сибелиуса — что нравится, и почему. А про Шуберта? Есть, конечно, несколько гениальных мелодий, признаю. Но поскольку я вокальную музыку вообще не люблю, мне это как-то далеко. Большинство симфоний не нравилось. Выражение "божественные длинноты" раздражало. Никогда не думал о нем. Мимо и мимо.
       Леонид Десятников (Петербург): Мои взаимоотношения с музыкой Шуберта столь интимны, что необходимость праздновать его юбилей вместе со всем прогрессивным человечеством угнетает меня. Кстати, это также день рождения моей мамы. 31 января в 200-й раз слушал чудесную до-мажорную фантазию в исполнении Адольфа Буша и Рудольфа Серкина (запись 30-х годов) — "полное блаженство" без рефлексии и болезненных содроганий.
       Интервью провели МАРИЯ МАРКИЗ и РОБЕРТ ГИЛМОР (Лондон), НАДЕЖДА ПОДЗЕМСКАЯ (Париж), ТАТЬЯНА ФРУМКИС (Берлин), ОЛЬГА МАНУЛКИНА (Петербург), ВИКТОР ХАТУЦКИЙ (Бостон), ПЕТР ПОСПЕЛОВ (Москва)
       

Комментарии
Профиль пользователя