Тяжелое предчувствие мира

В программе "Ателье" покажут фильм Михаила Литвякова "Миклош Янчо. Откровение". Фильм был снят в 2005 году, к 85-летию венгерского режиссера. В этом сентябре Миклошу Янчо стукнет уже девяносто. Он снимает уже 60 лет и не останавливается. К 1988 году у него было 514 любовниц, и не факт, что он остановился, если верить Дюла Хернади, сценаристу Янчо, опубликовавшему от имени друга секс-исповедь. Как правило, с любовницами случалось что-то нехорошее: кто застрелится в постели, кого расстреляют нацисты, кого сдадут в психушку, чей-то муж вызовет Янчо на дуэль, чей-то, для разнообразия, застрелится сам. На экране кино Янчо любил запускать хороводы сотен голых девушек по цветущему лугу, прежде чем отдать их в руки карателей.

Несколько лет назад Янчо в Петербурге неприятно потряс манерой говорить с журналистами: мощный накат на молодежь, которая ни в жизни, ни в кино ничего не понимает. О нем ходили упорные слухи, что он главный венгерский масон. Ну какие масоны в соцстране? Хотя кто, кроме масона, мог в фильме "Бог пятится назад" (1990) разыграть военный путч в Москве и расстрел Горбачева. Свою смерть как персонажа, он тоже разыгрывал, и вот результат: в сентябре ему стукнет девяносто.

В том, что автор этих строк стал кинокритиком, отчасти виновато "Сирокко" (1969) — не самый нашумевший фильм Янчо, но формула его кино. Фильм не просто ускользал от любых определений, а был дик и невозможен. Да это был и не фильм вовсе, а ритуал, оказывающий непосредственное физическое, гипнотическое действие. Было понятно, как технически он сделан, но решительно непонятно, как вообще могло быть ЭТО сделано с точки зрения эмоциональной. Манера, прославившая Янчо: снимать 10-минутными планами, пока не кончится пленка в бобине. Скольжения, пируэты камеры вызывали головокружение.

Конечно, это не волшебство, а прием, трюк. Долгими планами снял "Веревку" Альфред Хичкок. Одним планом снял "Русский ковчег" Александр Сокуров. Но они не гипнотизируют: дело не в приеме. В "Сирокко" случилось изумительное совпадение приема и темы. В условных 1930-х, в абстрактном снежном лесу вокруг звероватого красавца Марко, вождя террористов — то ли хорватов, то ли македонцев, все плотнее смыкался круг соратников, улучающих момент, чтобы прикончить его и превратить в безопасную икону своей борьбы. Марко избегал поворачиваться к ним спиной, непрерывно вальсируя, поигрывая тяжелыми револьверами, а с ним вальсировала камера. Маньеризм съемки безупречно оправдан сюжетными обстоятельствами.

"Не поворачивайся спиной", "если тебе скажут, что ты свободен, не беги — выстрелят в спину": такова мораль Янчо в его великую эпоху — с середины 1960-х до середины 1980-х. Балканский террор в "Сирокко" — одна из глав, как бы сказал Борхес, "истории человеческого бесчестия".

Древнегреческая трагедия ("Любовь моя, Электра", 1975), в которую врывался белый вертолет, уносящий убитых и воскресших Ореста и Электру. Варварство Рима ("Рим хочет другого императора", 1974) и римское изуверство варваров ("Техника и ритуал", 1971). Репрессии против крестьян в австрийской Венгрии ("Без надежды", 1965; "Пока народ еще просит", 1971). Белый террор в России-1918 ("Звезды и солдаты", 1967) и Венгрии-1919 ("Тишина и крик", 1968; "Агнец божий", 1970). Терроризм — сионистский в Палестине 1940-х ("Рассвет", 1985) и красно-черный — в Италии 1970-х (Пацифистка", 1978). На любом материале Янчо раскрывал, превращая историю в хореографию, технологию террора и провокации, логику гражданской войны, неизбежно сменяющей мирный, наивный, но потопленный в крови протест, сумасшествие подполья.

Слишком просто предположить — эта мысль подразумевалась в текстах советских и венгерских критиков-либералов,— что Янчо иносказательно разоблачал сталинизм. Но, когда стало можно, мудрый Янчо не снял ничего про сталинизм, избежав искушения, рокового для многих его коллег. Более того, он никогда — а это в Венгрии разрешили еще в середине 1960-х — не снял ничего о роковом восстании 1956 года. По стечению обстоятельств, в его дни он был в Китае, вернувшись и увидев руины Будапешта, по его словам, решил убить Яноша Кадара, но не убил не только буквально, но и символически — на экране. В его фильмах погибает, как правило, не герой, а хор, массовка. Другое дело, что, начиная с 1990-х, гибель запросто оборачивается инсценировкой. И неизвестно, что страшнее: реальная бойня или бойня-маскарад, девальвирующая чувства тех, кто был потрясен ею, приняв за реальность. "Тяжелое предчувствие мира" — так определил это состояние "общества зрелищ" сам Янчо.

При всем своем агрессивном индивидуализме, Янчо шел общим для режиссеров Восточной Европы путем. Начинал как документалист, но, хотя впоследствии и брал документальные паузы в творчестве, искать в нем хоть какие-то следы "киноправды" может только безумец. А зная, что потом совершит Янчо, названия его первых режиссерских или сценарных опусов читаешь, как абсурдистское стихотворение: "Бригада Максименко" (1950), "Возьмем в свои руки дело мира" (1951), "Уроки советской сельскохозяйственной делегации" (1951), ""Дожа" (это такой кооператив — "Ъ") собирает урожай" (1953), "Люди! Не допустите!" (1954), "Помни, юность!" (1955).

В игровое кино Янчо пришел лишь как один из шестидесятников, снимал фильмы, которые в его поколении снимал каждый второй. В "Развязке и завязке" (1963) молодого хирурга излечивала от зазнайства атмосфера родного села. В "Так я пришел" (1964) 17-летний новобранец в советском плену — это история самого Янчо — преодолевал отчужденность и страх благодаря ровеснику Коле. А потом Янчо стал Янчо.

В самом, что ли, воздухе середины 1960-х нечто располагало режиссеров Восточной Европы к историческим трагедиям, обобщающим коллективный опыт страдания и сопротивления. Почти одновременно Андрей Тарковский снял "Андрея Рублева", Александр Аскольдов — "Комиссара", Анджей Вайда — "Пепел", Золтан Фабри — "20 часов". А Янчо приступил к эпосу, состоящему из многих глав-фильмов, объединенных пластикой и сквозным мотивом насилия. Ретроспективно кажется, что это получилось не само по себе, что таков был изначально замысел режиссера. Но для этого надо было верить в свое долгое дыхание и долгую жизнь. Или знать о них наверняка. Нет, все-таки, наверное, не случайно Янчо приписывали обладание тайным масонским знанием.