Неединая Россия

Майский парад политических сил на Невском в Питере ожидался как крупное событие. Но то, что происходило, заставляет задуматься не только о российской оппозиции, но и в принципе о возможности политической борьбы в нашей стране. "Огонек" включил в обсуждение известного социолога Бориса Дубина из Левада-центра, бывшего лидера "Родины" Дмитрия Рогозина, первого зампреда ЦК КПРФ Ивана Мельникова

"Фашистам в твоем любимом Питере,— сказали мне,— разрешили 1 мая марш по Невскому. Капец". Спустя сутки я стоял под знаменами тех, чьего марша мои информаторы боялись. Я много под чьими знаменами в тот день постоял

Сейчас я вам расскажу про это привлекательное для фотоаппарата шествие, объединившее два десятка разномастных колонн, от нацболов из запрещенной НБП и националистов из полузапрещенного ДПНИ до владельцев сносимых гаражей и женщин из гендерных организаций с розовыми шариками в руках. Плюс едроссов, справороссов, коммунистов, профсоюзов, патриотов и обглоданного до косточек "Яблока".

Но вначале — дорожный пролог.

Дело в том, что я поехал в Питер из Москвы на машине. Десять с половиной часов пути, быстрее не получается, даже если гнать: узкая, дурная трасса давно представляет собой 750-километровую пробку. Там есть выдающийся затор в Вышнем Волочке, где легко потерять пару часов, но заторы нынче вообще везде, где есть гаишники и светофоры. Я выехал в половине шестого утра, в шесть влетел в первую пробку у подмосковного памятника-штыка, а в два тридцать в пробке под Питером отчаянно пытался поймать новости на "Эхе Москвы", то есть "Эхе Петербурга". Но там в середине часа не было новостей. Их перекрывали рекламой. После приглашения вылечить эректильную дисфункцию последовало, устами депутата Оксаны Дмитриевой, приглашение выйти на первомайский марш вместе со "Справедливой Россией". И это тоже была реклама избавления от дисфункции, только политической. Я вздохнул. Пробка выглядела безнадежной. Левую из двух полос занимала колонна ОМОНа, который подтягивали в Питер не то из Новгорода, не то из Твери. После того, как во Владивостоке местные менты отказались бить местных мужиков и пришлось вызывать подмосковный спецназ, урок был усвоен. Вообще, при родоплеменных отношениях для избивания своих нужно привлекать бойцов из другого племени.

Я позвонил Дмитриевой. Дмитриеву любят в Петербурге. Любят еще и потому, что она не любит губернаторшу Матвиенко, в Питере вообще готовы любить любого, кто против Матвиенко. Это тоже, кстати, из разряда первобытности, в которую город покатился, как только губернаторов запретили выбирать (и соответственно не выбирать).

"А вы знаете, что на меня властям жалуются уже покойники? — отозвалась по телефону Дмитриева.— Да-да, губернатору письма с кляузами на меня подписывают умершие люди, я могу это доказать!"

Я не удивился. И в эти минуты, слава богу, я доехал.

* * *

Пронизывающим утром 1 мая, когда пар шел изо рта, а в области выпал снег, я уже стоял в колонне тех, кого мои знакомые называли русскими фашистами и кто сам себя называл русскими националистами. И мирно беседовал с их лидером Семеном Пихтелевым — худым молодым человеком в модных очках, чья внешность позволила бы затеряться среди кембриджских выпускников. Над нами реяли монархические черно-желто-белые стяги без единой надписи, потому что писать правду ("Движение против нелегальной иммиграции") было нельзя, а отличительный знак иметь было нужно. Вокруг флагов вились полсотни худых бритоголовых окраинных мальчишек, натянувших на лица медицинские маски. Эстетика, так привлекающая режиссера Бардина-младшего и отмеченная поэтом Емелиным. Протестующая окраинная гопота, если сказать правду. Под предводительством умного парня в очках. "От этих подростков // Печальных и тощих // Еще содрогнется // Манежная площадь". Маловато их было в то утро для содрогания.

— ДПНИ не запрещено, а лишь приостановлено по решению суда,— объяснял Пихтелев, зябко натягивая перчатки.— Я получил в Смольном разрешение на демонстрацию как частное лицо, и в моей заявке указано 500 человек".— "В Смольном ведь прекрасно знают, кто вы?" — "Конечно".— "И легко разрешили?" — "В этом году долго не давали ответа, я допускаю, что ждали решения от Москвы. В итоге, видите, идти по Невскому разрешили всем. Мы идем под лозунгом "Слава России!"".— "Семен, у вас юридическое образование?" — "Я оканчивал муниципальное управление".

Разрешение на первомайскую демонстрацию в этом году действительно получили без малого два десятка организаций (отказали, кажется, только геям). При этом место сбора было общим: угол Невского и Лиговского. И порядок расположения и формирования того, что в былую пору называли "праздничными первомайскими колоннами", был наглядным рейтингом политических сил. Верхняя строчка — с триколорами, одинаковыми бейсболками и Путиным на флагах — это "Единая Россия". У них были даже таблички с названиями районов, организаций и учебных заведений — о господи, какая прелестная дурость в демонстрации административного ресурса! Я заметил, что едроссы заигрывали с молодыми — в колонне были роллерблейдеры, парни и девушки на ходулях, у тротуара была припаркована горстка сегвэев — двухколесных электрических тележек, славных тем, что с них невозможно упасть, а знаменитых тем, что Буш-младший с них все же свалился... За едроссами следовали официальные профсоюзы, и мужской голос с простуженными интонациями вещал: "Трехстороннее соглашение — основа профсоюзной политики! Работодатель! Соблюдай права наемного работника! Ура!" (тут уже требовался психиатр). По рейтингу вниз жали гашетки затянутые в черную кожу головные мотоциклисты справороссов Оксаны Дмитриевой. Ну а в самом хвосте, глубоко на Лиговском робко переминалась просыпанная горсточка молодых людей — все, что осталось от "Яблока" (и я мысленно адресовал Явлинскому привет).

Если брать середину рейтинга, повыше размещались коммунисты всех мастей, патриоты, сталинисты и ЛДПР, а вот лимоновцы с лимонками на флаге и полузапрещенное ДПНИ значились ближе к концу.

И все это вместе, по краскам, по звукам, впрочем, эстетически близким, поскольку в любой колонне крутили советские песни (невольно подтверждая, что в России любое движение вперед сводится к шагу назад) — словом, по многообразию это напоминало коралловый риф в океане, то есть живой большой город. Вон, поперек проспекта прошли мальчишки в корсарских шапках и с "Веселым Роджером"; по свободной полосе Лиговского покатился шар-зорб с надписью "Не нравится в России? Катитесь отсюда!", приближаясь то к либерал-демократам, то к обществу автомобилистов; коммунисты повели медведя с табличкой, утверждающей, что "Единая Россия" — партия жуликов и воров.

Мне нравилось это птичье, рыбье, звериное, цветочное многообразие.

Но одна вещь настораживала. Что-то в этой майской демонстрации было не то. Чем-то она отличалась от виденных мною в Берлине, Париже, Лондоне.

И вот, когда милиция дала отмашку и шествие покатило по Невскому, и геморроидально загундосил официальный профсоюз, и пошли вслед за лимоновцами голоногие барабанщицы из неофициального профсоюза, и вскинулись портреты Сталина, и заорали "Слава России!" стриженые мальчишки, — я вдруг не столько даже понял, сколько увидел, что было не так. По Невскому и Лиговскому, по всем прилегающим улицам, сколько хватало взгляда, стояли, чуть ли не плечом к плечу, бесконечные милиционеры, омоновцы, гаишники, спецназовцы, военные, снова милиционеры, гаишники, омоновцы и курсанты. Не стоявшие шли рядом с колоннами. Их вообще больше, чем всех демонстрантов, и тротуары Невского были перетянуты лентой, чтобы никто из прохожих не мог в шествие включиться, а идти по Невскому могли только те, у кого есть разрешение. Мне показалось даже, что всем этим милиционерам немного не по себе, что они вынуждены мерзнуть, что их лишили выходных, родных, праздничного винегрета — и все лишь затем, чтобы ограждать людей, как зверей. Может быть, чувствуя эту невольную вину, милиционеры разрешали мне переходить с тротуара в колонну и обратно — хотя, может, я для них был просто одиночный пикет.

Это шествие было пародией, но не жизнью свободного города. Это больше всего, если честно, напоминало развод скота по загонам — и те, кто разводил, были абсолютно уверены, что разводимые есть скот, который в случае чего можно и загнать назад. И потом когда на Исаакиевской площади я увидел либерал-демократов, поставленных к стенке Института растениеводства (ни шага влево, ни шага вправо!), и когда увидел коммунистов и нацистов, окруженных плотным строем военных, и когда у ТЮЗа увидел жалкую горсточку яблочников, окруженных совершенно уж какими-то невообразимыми чудищами в шлемах с забралами, я понял, что это не я прошел по Невскому. Это меня провели. И мне еще повезло, потому что кого-то там повязали как неразрешенных анархистов — уж не тех ли мальчишек, что играли в корсаров?

Я побрел по разрытой, изгаженной, закаканной в дупель Гороховой и думал, что нет больше никакого "моего Петербурга", а есть котлован для рытья бабла, а поскольку с этим ничего не попишешь, честнее встречать следующий Первомай на даче. И коли будет совсем невмоготу, то напиться.