Испанский гранд советской эпохи

Умер Михаил Козаков

Вчера в больнице израильского города Рамат-Ган, неподалеку от Тель-Авива, на 77-м году жизни умер от рака актер и режиссер Михаил Козаков.

Михаил Козаков вернулся умирать в Израиль, куда уже уезжал в 1991 году жить: думал — навсегда, но выдержал там только пять лет. Его вообще всю жизнь метало не только между исторической и настоящей родинами. Он сменил шесть театров и шесть жен. Казался со стороны счастливым и нездешним, этаким "иностранным консультантом". А в реальности жил тяжелой двойной жизнью, правду о которой открыл совсем недавно. Он был не просто одним из самых любимых советских актеров, а культурным феноменом, гораздо более значительным, чем его в основном водевильные или мефистофельские роли. В каком-то смысле он был зеркалом русской интеллигенции, мечтавшей о чем-то неопределенно "другом". И с благодарностью принимавшей его карнавальную игру в это "другое".

Сын известного ленинградского писателя Михаила Эммануиловича Козакова вырос в творческой, но несчастной атмосфере: НКВД дважды — в 1938 и 1948 годах — забирал мать, редактора Зою Никитину. Он стал звездой, едва закончив школу-студию МХАТа. В театре имени Маяковского играл Гамлета так, что ломал на сцене клинки. В кино его Шарль Тибо, предатель и убийца матери в "Убийстве на улице Данте" Михаила Ромма — что по законам восприятия невозможно — полюбился зрителям во сто крат сильнее положительных героев. Только он казался органичным в картонной Франции не потому, что знал, как ведет себя западный человек, а потому, что вел себя, как азартно играющий в Запад "штатник", воспетый им в зрелости в "Покровских воротах".

Фото: Наталья Логинова, Коммерсантъ

Его пластика и внешность испанского гранда, словно утрированная самой природой, создали для режиссеров трудно разрешимую проблему: куда такого деть? Приспособить его к амплуа современного героя пытались сами Владимир Венгеров и Михаил Ромм, но он выпадал из этой реальности. Никому не приходило в голову, скажем, взять его на роль какого-нибудь узбекского деда Саида: на это решилась Рано Кубаева в "Чудной долине" и не прогадала. Но тогда "не нашему человеку" оставалось немногое, и в этом "немногом" ему не было равных.

Упадочнический аристократизм и зловещий декаданс: корниловец Валериан Оноли в "Восемнадцатом году" Григория Рошаля, Грильо, убитый женой-куклой в "Господине оформителе", Сильвио в "Выстреле", дон Педро Зурита в "Человеке-амфибии". Или то же самое, но в опереточном, водевильном изводе: граф Зефиров в "Льве Гурыче Синичкине", виконт де Розальба в "Соломенной шляпке". И — венец всего — полковник Фрэнсис Чесней с "головой, как чугунное ведро", негнущейся ногой и коллекцией ран, вывезенных из колоний, в "Здравствуйте, я ваша тетя!" Виктора Титова.

Что касается драмы, то Козаков чувствовал себя ближе всего к рассерженным и потерянным героям Америки: его волоокость была не только пародийно салонной, но и трагической, как в пьесе Уильяма Гибсона "Двое на качелях" или в роли совестливого, но служащего злу Джека Бердена во "Всей королевской рати" Наума Ардашникова и Александра Гуткевича — лучшей экранизации романа Роберта Пенна Уоррена.

А еще — для души и интеллигенции — было чтение стихов. Вернувшись из Израиля, он снова будет, пока болезнь не догонит его, выступать с моноспектаклями, возвращая себе и своей былой аудитории сладкое ощущение гордого и безопасного вольномыслия 1960-70-х годов.

Фото: Алексей Куденко, Коммерсантъ

Но однажды интеллигенция почувствовала себя преданной: Козаков сыграл Дзержинского. А потом еще и еще: в "Синдикате-2" , "20 декабря" и "Государственной границе". То есть в жестком, чекистском кино. И получил за это две премии КГБ. Это был великолепный Дзержинский — без невыносимой утепляющей "человечинки" и, кажется, наиболее близкий к оригиналу, тем более что Козаков первым сыграл его с польским акцентом.

Но были и обстоятельства, о которых Козаков нашел мужество в 1990-х рассказать в мемуарах, опубликованных в "Искусстве кино". Всю жизнь, начиная с конца 1950-х, он активно сотрудничал с КГБ, в том числе за границей. Этим объясняется и то, как его терзала история Марины Цветаевой и ее мужа Сергея Эфрона, ставшего в парижской эмиграции агентом НКВД. Им он и посвятил свою последнюю режиссерскую работу с многозначительным названием "Очарование зла" (2005).

Михаил Трофименков

Картина дня

Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...