"Профессионализм сегодня скорее вреден"

Бакур Бакурадзе: большие деньги не всегда большое кино

В этом году на Каннском фестивале будет всего одна российская картина — "Охотник" Бакура Бакурадзе, который попал в программу "Особый взгляд". "Огонек" побеседовал с режиссером

Автор "Шультеса", победителя "Кинотавра"-2008, российский режиссер Бакур Бакурадзе однажды уже был в Канне: тот же "Шультес" показали в программе "Двухнедельник режиссеров". "Охотник", как убежден режиссер, попал в Канн, потому что это понятная всем история. "Это фильм о природе человеческой близости — с окружающим пространством, с животными, с другими людьми. Мне захотелось понаблюдать за человеком, который живет на своей земле своим умом и принимает все на себя. И убивает, и созидает, и отвечает за свой мир". Формально действие разворачивается в России, но история с таким же успехом могла произойти в любой точке земного шара. Фильм с бюджетом в 1 млн евро произведен компаниями СТВ и Сальвадор-Д.

— Сценарий этого фильма, как и вашего нашумевшего "Шультеса", тоже придуман, или все-таки основан на реальном случае?

Удаленность от индустриального мира, по замыслу режиссера "Охотника", поможет пристальнее вглядеться в базовые человеческие ценности

— Да, он придуман, с одной стороны. С другой, если мы сейчас начнем размышлять, что из придуманного нами действительно придумано, а что является неким микстом из увиденного, услышанного в реальности, мы окончательно запутаемся. Очень сложно сегодня, в информационную эпоху проследить, где что начинается. Вот мы читаем газеты, слушаем радио, видим что-то, наблюдаем — и рождается образ. Этот образ затем притягивает к себе какой-то сюжет. А сюжет требует, в свою очередь, еще каких-то уточнений... Конечно, такая история и такая любовь могла случиться в жизни, но это не тот случай, когда сюжет можно из жизни просто взять и перенести. Это вообще сейчас редко бывает. Поэтому фильм сегодня — всегда какая-то мозаика, которая собирается, складывается из компонентов. Сюжет вымышленный, а компоненты вполне реальные.

— Насколько я понял, в "Охотнике" нет и четкой привязки ко времени, к стране. Любите "вневременное" кино?

— Понятие "вневременное" — это тоже отношение ко времени. По-настоящему вневременными можно назвать, пожалуй, только античные сюжеты. Но вот "Шультес", например, хотя тоже подпадает под понятие "вне конкретного времени и города", все равно это история, четко относящаяся к современности. Пространство, в котором живет Шультес, опознается как сегодняшнее как раз в большей степени, чем в "Охотнике". В нынешнем фильме упор сделан не на времени, а на человеке. На взаимоотношениях между мужчиной и женщиной, между отцом и сыном.

Конечно же, в большом городе все давно изменилось, и даже секс стал другим, но какие-то основные вещи — они всегда остаются теми же.

— В "Шультесе" очень заметно, что вы ведете борьбу с двумя факторами: с "художественностью" и городским пространством.

— Да, это верно. Эта самая "художественность" в российском кино, или, говоря иначе, некоторая условность, искусственность происходящего на экране, с которой зрители уже давно согласились,— она сегодня выглядит очень странно. Почему так сложилось — это сложный вопрос. Мне большинство отечественных художественных фильмов не нравятся именно потому, что наше кино грешит какой-то стандартной художественностью. Откуда это пришло — из театра, из телевизора, от соединения многих факторов — трудно определить. Разница между кино и жизнью, конечно, всегда будет, но в данном случае она вопиюща. Я уверен, что долго так продолжаться не может, потому что "художественность" — она тупиковая, умирающая. Мне бы хотелось, чтобы российское кино двигалось в какую-то другую сторону. Ну, не могут персонажи в российском кино разговаривать с теми же интонациями, с которыми говорили, скажем, в 1980-х или даже 1970-х годах!..

Что касается "сопротивления городу": мы все, живя в больших городах, находимся в конфликте с городом. Город диктует свои условия жизни. Человеку тут сложно оставаться в своей шкуре, и созидать, и существовать так, как ему диктует его органика и характер. Поэтому мы очень сильно подчиняемся или не подчиняемся городу, но в таком случае все равно зависим от города. Поэтому я не борьбу с городом веду, а скорее, исследую способы сопротивления.

— В "Охотнике" вы, видимо, именно поэтому и вынесли вашего героя за пределы города — для чистоты, так сказать, эксперимента над человеком?

— Да-да, без внешних влияющих факторов. Оставить человека один на один с самим собой. Знаете, у каждой нации есть свои психологические особенности. Они очень сильно влияют на поведение человека. Мне кажется, что в проявлении чувств русский человек более свободен, чем представители многих других наций. Например, в проявлениях любви. В России, если люди расположены друг к другу, есть очень немного факторов, которые могли бы помешать людям сойтись. Гораздо меньше, скажем, чем в Египте. Помешать россиянину может только то, что он сам себе придумал, то есть тот же гигантский муравейник, мегаполис. И чтобы человек сам себя формировал, сам определял, для этого гораздо удобнее какое-то изолированное пространство. Вне города.

— Грузинское кино было в советское время наиболее интересным из всех национальных кинематографов. На мой взгляд, оно существовало на равных с советским, даже конкурировало с ним. Можно ли говорить о появлении новой волны грузинского кино сегодня, в России в том числе? При этом вы, допустим, или Дмитрий Мамулия пока ничем не напоминаете классическую грузинскую школу и, кажется, не стремитесь к этому...

— Для меня существует только один критерий: ничего не делать вопреки какой-то традиции или, напротив, в подражание ей. Я делаю только так, как чувствую. На что это похоже — это уже не мне определять, это дело критиков. Безусловно, на меня в какой-то степени повлияло то, что начальное образование и воспитание я получил в Грузии. С другой стороны, вот допустим, Иоселиани снимает свои фильмы во Франции — и это, безусловно, французское кино; хотя оно отличается от того, что снимают во Франции. При этом еще большой вопрос, у кого в фильмах больше французского — у Иоселиани или его французских коллег. Иоселиани видит и чувствует Францию, по-моему, не хуже французов или даже лучше. Поскольку он смотрит на происходящее чуть со стороны, точно так же, как и грузинский режиссер, живущий в России. И это как раз помогает лучше увидеть французское или российское. Сознательно, конечно, я не стремлюсь делать что-то специфически грузинское, "кино с акцентом", это было бы даже странно. Если говорить о предпочтениях, то мне, например, стилистически гораздо ближе Борис Хлебников.

— В таком случае вы должны чувствовать какую-то общность с теми, кого называют "новой волной",— с Хлебниковым, Хомерики, другими? У вас есть ощущение общей цели, чувство локтя?

— О "новой волне" сейчас очень много разговоров. Я, честно говоря, не думаю, что то, что мы называем "новой волной", имеет что-то общее с французской новой волной. То, что возникло в 1960-е во Франции,— это было совершенно новое, другое кино, которое разрушало, отрицало старое и предлагало принципиально новый язык. Насколько новое российское кино формирует новый язык — спорный вопрос. Не могу судить. В любом случае, то, что происходит сегодня в российском кино, тащит за собой традиции кино советского, хотя при этом и что-то новое, свое предлагает, преподносит. И вот в этом смысле все мы чувствуем друг друга, в какой-то мере отталкивается друг от друга, понимая, что находимся в одном культурном слое. Но у меня есть ощущение, что мы сегодня лишь закладываем какой-то фундамент, основываясь на котором уже второе поколение, те, кто придут за нами, смогут делать нечто принципиально новое. Я просто надеюсь на это.

— Самое общее слово, которым можно было бы охарактеризовать российскую "новую волну" в целом: пессимизм, скептическое отношение к миру, да?

— Вы знаете, если посмотреть современный мировой кинематограф, мы то же самое найдем в очень большом количестве: французы, австрийцы, итальянцы, мексиканцы и даже восточные режиссеры. Мне кажется, здесь дело не только в России — это мировая тенденция. Просто у нас этот скептицизм заметнее на фоне той искусственной "позитивности", на которую продолжает почему-то опираться массовое кино — все эти многочисленные фильмы про войну, про каких-то исторических деятелей. Если разобраться, в этих фильмах нет ни войны, ни мира, ни страстей, ни чувств. Есть какой-то стандартное представление о войне, воспитанное, в свою очередь, телевизором. Причем зритель уже подготовлен к восприятию именно такого, искусственного, абсолютно неправдивого кино. А фильмы нового поколения российских режиссеров — они как раз, на мой взгляд, несмотря на то что по форме пессимистичны, тем не менее не лишены какого-то светлого начала. Тот же фильм Хлебникова "Свободное плавание" — он оптимистический, несмотря на то что пространство разрушается и что для нас симпатичному человеку не находится в этом пространстве места... Но сам по себе образ героя нам внушает надежду.

— Можно ли представить, что вы снимете то, что подпадает под определение "патриотического кино", по жанру, естественно, но в собственной стилистике? На тему войны, например?

— Почему нет? Тем более что для этого вовсе необязательны спецэффекты или массовка. Для меня, например, самый патриотический советский фильм — "Двадцать дней без войны". Мне нравится герой этого фильма, нравится героиня, даже солдаты нравятся, которые появляются только в начале и конце фильма. Несмотря на то что в этом фильме нет батальных сцен, я чувствую в каждом кадре дух, дыхание войны... Ощущение воюющей, страдающей страны. Помните, когда солдат, взрослый мужик, повоевавший уже, встряхивает за плечо контуженого молодого офицера и говорит ему: "Вы нос зажмите и дуйте, дуйте, товарищ лейтенант". Какие-то такие детали, очень тонкие вещи, которые говорят о войне гораздо больше, чем дорогостоящая пальба с танками и пушками. Мне кажется, что патриотическое кино можно снимать о любом времени, с любой историей. Не нужно стремиться обязательно к масштабному высказыванию. И еще в том, что касается поведения героев, нужно отталкиваться от реальности, а не от стереотипов: не от того, как тогда "обычно делалось" или "говорилось", а от конкретной мотивации. Нужно просто подумать, как человек вел себя в той или иной ситуации, и не переживать, "похоже" это будет или "непохоже".

— В 2000-е годы понятие "профессионализм" было своеобразным фетишем, в том числе и в кино. Сегодня мы уже приходим к пониманию того, что профессионализм в кино — вещь необходимая, но недостаточная. У вас в "Охотнике" почти нет профессиональных актеров. Ощущаете профессиональное актерство как помеху художественному высказыванию?

— Если говорить в общем, то да: профессионализм скорее вредит. Но нужно вначале понять: что мы понимаем под этим словом? Если речь идет о том, что актер выкладывается на площадке с таким расчетом, чтобы ему хватило на такую же посредственную игру еще на 22 съемочных площадках,— такой профессионализм меня не интересует. Если речь о навыке, об умении актера, например, рассмеяться, тогда профессионализм очень важен. Знаете, непрофессиональный актер не может специально рассмеяться. Заплакать может, а рассмеяться — нет. Научить этому очень сложно.

Беседовал Андрей Архангельский

Картина дня

Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...