В Большом зале консерватории состоялся сольный концерт пианиста-эмигранта Владимира Фельцмана. Программа, состоявшая из 24 прелюдий и фуг первого тома "Хорошо темперированного клавира" (ХТК) Баха, обещала что-то схоластическое либо гуманитарно-высокое, но на поверку оказалась простой и красивой.
Владимир Фельцман (сын композитора-песенника Оскара Фельцмана) — профессиональный пианист московской выучки, один из самых деятельных представителей музыкального зарубежья. Уехав из России в 1987 году, он оказался едва ли не замыкающим волну русских эмигрантов-диссидентов. Статус Фельцмана был подтвержден большим приемом в его честь в Белом доме. Сейчас он является гражданином США, преподает в колледже Нью-Полса (штат Нью-Йорк) и в нью-йоркской "Манес-скул". Несколько лет назад организовал первую в Америке профессиональную школу для музыкально-одаренных детей. Выступая в качестве пианиста и дирижера, Фельцман записал свыше 20 дисков музыки Баха.
В современных концертах целиковое исполнение баховского ХТК услышишь не часто. Пару лет назад такую программу привозил из-за границы Евгений Комаров. С тех пор, помня иссушенный звук рояля и менторскую дидактику баховской полифонии, на ХТК хочется идти осторожно, да и местечко выбрать поближе к выходу — вдруг надоест.
В свое время привычка играть клавирного Баха томами возникла в интеллигентных домах Бахтина и Флоренского. Многочасовыми погружениями в прелюдии и фуги их "умучивала" Мария Вениаминовна Юдина, еще не забывшая аналогичных акций своего учителя Николая Черепнина. Выхлестнувшийся впоследствии на эстраду, юдинский Бах оставался тем же экстрамузыкальным явлением — предупреждением от "духовной смерти" и "чрезвычайной аскетической силой", которая возвращала "счастье учиться и мыслить".
Настоящей традицией монографические баховские клавирабенды стали благодаря Рихтеру. Несогласный со схоластическим юдинским нажимом, он двумя заходами — в 40-х и в 70-х — вытянул два тома баховских ХТК из миссионерско-пастырской в гуманитарно-философскую область. Конечно, в совершенствах рихтеровского фортепиано барочная начинка баховского клавира оказалась почти утраченной. Но западная практика аутентичного исполнительства возвратила Баха в историческое русло. Несправедливо зависнувшему в фортепианных героях Иоганну Себастьяну вернули статус прародителя самой мощной ветви лютеранской культуры. В силу этого "Хорошо темперированный клавир" словно обрел право вновь считаться досуговым развлечением занятого сочинительством месс и страстей родоначальника немецкой музыки.
Именно такого — как бы застигнутого на досуге — Баха и сыграл Владимир Фельцман. Пользовался он, правда, не романтическими манерами баховских адептов-первооткрывателей из прошлого века и не кабинетными штучками заправского ученого-полифониста. Фельцмановский рояль звучал на редкость сибаритски. Абсолютно раскомплексованный от программного приклеивания Баха к какой-либо одной исполнительской традиции, он, кажется, вбирал в себя все, что можно. Электронные темпы репетитивного минимализма, сердечную искренность протестантских канонов, барочную изгибистость гирлянд-пассажей и обнаженную натуральность тем-шлягеров, вроде до-мажорной и ми-бемоль-минорной прелюдий.
Тотально мелодизированная Фельцманом текстура баховского ХТК собралась в ловкое подобие книжки-складушки, которую можно рассматривать одновременно и в деталях, и в целом. Оказалось, что востребованность такого рода музыки современным слухом весьма велика. Не надо спотыкаться на полифонических хитросплетениях, разгадывать смысловую риторику баховских формул и мучительно напрягаться, выискивая некую жизнь в остекленевших формах. Надо просто чувствовать вкус к музыке и доверие к пианисту, догадавшемуся, что современный канон исполнения Баха — это в первую очередь отсутствие канона.
ЕЛЕНА Ъ-ЧЕРЕМНЫХ