Выставка юбилей
В неаполитанском музее Каподимонте проходит выставка "Вазари в Неаполе", посвященная отмечаемому в этом году 500-летию Джорджо Вазари (1511-1574) — живописца, архитектора и историка искусства. Из Неаполя — СЕРГЕЙ ХОДНЕВ.
Выставку сам музей с оттенком даже некоторой гордости называет "piccola ma preziosa", "маленькая, но драгоценная" — по соседству с картинами Вазари из основного собрания Каподимонте выставлены 16 работ, украшавших некогда сакристию неаполитанского монастыря Сан-Джованни а Карбонара. Их тщательно отреставрировали и торжественно выставили в сопровождении схем, реконструирующих их первоначальную развеску в сакристии, и обильных пояснений, показывающих, как в этих вещах преломлялась проблематика сакрального искусства середины XVI века. Сцены из жития Иоанна Крестителя (без Саломеи и сцены обезглавливания с напруженной спиной палача не обошлось) — это понятно, это покровитель монастыря. Строгие и чинные апостолы, написанные почти без маньеристских затей,— ответ новым нормативам, которые переживающая период мучительной реформы католическая церковь пыталась ставить перед религиозным искусством. Сцены ветхозаветных жертвоприношений (Каин и Авель, Авраам и Исаак) — прообразы таинства евхаристии.
Вазари писал все это уже в Риме, но заказ от монастыря получил еще в Неаполе, где за недолгий (1544-1545) период его пребывания его обласкали самые влиятельные заказчики королевства — и кардинал Рануччо Фарнезе, и всесильный вице-король дон Педро де Толедо. Он уже достиг общеитальянской известности, и заказ этот был только одним из многих и многих — создается впечатление, что тогда было мало столь востребованных авторов, как Вазари.
И вот что мы имеем сейчас: не самое почетное место в истории живописи — так, неплохой художник-маньерист, но довольно подражательный. Тоже как будто бы второстепенная роль в истории архитектуры: из его построек известнее всего Уффици во Флоренции, где на архитектурные достоинства стоящие в очереди туристы обращают внимание менее всего, и еще, конечно, так называемый коридор Вазари — тянущийся через полгорода длиннющий закрытый переход, позволявший великим герцогам Тосканским проходить из Палаццо Веккьо в Палаццо Питти, избегая встреч с подданными. Начавшая создаваться еще романтиками эпическая картина итальянского Возрождения как великой эпохи, "звездного часа человечества" без художника и архитектора Вазари, в общем, прекрасно могла обойтись.
Но она уж никак не могла обойтись без Вазари-писателя, автора "Жизнеописаний наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих". Впервые с античных времен Вазари планомерно писал об искусстве не только как мэтр-теоретик, но как историк, и нет смысла лишний раз превозносить ценность его "Жизнеописаний" с их уймой незаменимой фактуры и с чудесным живым языком, хорошо переданным в каноническом русском переводе.
Но любопытный оттенок роли Вазари как отца истории искусств еще и в другом. Его собственное время вообще-то не кажется особенно притягательной эпохой. В Италии — сплошные войны, отмеченные событиями вроде варварского разграбления Рима войсками Карла V, а оно-то по идее должно было восприниматься примерно как Хиросима. Стандартные искусствоведческие схемы тоже не щедры на светлые краски, мол, упадок высокого Возрождения, тяжелый кризис ренессансного титанизма, маньеристические капризы, причуды и странности, ни словечка в простоте. А сам Вазари совершенно не воспринимает себя как хрониста уходящей эпохи. Его "Жизнеописания" — это, напротив, хроника поступательного развития, конца которому не просматривается: все варварское, грубое и ветхое постепенно преодолевается, манера постепенно совершенствуется. И это его "дерзайте ж ныне ободренны" оборачивается парадоксом. Известно, что в естественных науках Ренессанса определенным двигателем прогресса была сама оптимистическая уверенность в возможностях человеческого разума. С гуманитарными дисциплинами иначе. После Макиавелли на голубом глазу радостно утверждать, что гражданская история — наставница жизни, показывающая благой замысел Абсолюта о человечестве, было уже как-то неловко. Но зато у новорожденной истории искусства обнаружился такой оптимистический посыл, которого этой науке хватило по крайней мере на четыре сотни лет.