Выставка фотография
Выставка основателя коллектива символистов "Голубая роза" называется "Путешествие в Азию" и посвящена работам, созданным под впечатлением от поездки в Ташкент, Бухару и Самарканд. Живопись Кузнецова оттеняют ткани и халаты Востока, а также фотографии из советских экспедиций в регион. Рассказывает ВАЛЕНТИН ДЬЯКОНОВ.
Все хорошие выставки в галерее "Проун" хороши одинаково, а все неудачные неудачны по-разному. К счастью, "Путешествие в Азию" не выглядит далекоидущей, но подчас тупиковой игрой ассоциаций, как это иногда случается с выставками "Проуна". Галерея показывает зрителю самый ценный и дорогой (в рыночном отношении) период Кузнецова, задействовав в процессе подготовки выставки восемь частных коллекций и Рязанский художественный музей. Как в хорошем оркестре, разделы выставки играют продуманные и четкие партии. Павел Кузнецов, уроженец Саратова, открывший в себе страсть к перемене мест и сюжетов, солирует в окружении строгих и информативных снимков Александра Хлебникова, одного из пионеров советской рекламной фотографии, и тканей, современных кузнецовскому путешествию. Хроника начала 1930-х бесстрастно фиксирует трещины и колдобины быта восточных советских республик. Абстрактные узоры халатов и покрывал, наоборот, похожи на иероглифы экзотической культуры. Кузнецов с его пристрастием к полупрозрачной синеве и приглушенно-изумрудным оттенкам зеленого оказывается ровно посредине.
Ткани происходят из коллекции бывшего дипломата Таира Таирова, который не без основания считает, что экзотические узоры самым непосредственным образом повлияли на ранний европейский авангард. И действительно, "Путешествие в Азию" можно читать как роман воспитания настоящего модерниста, ибо для Кузнецова встреча с Востоком стала не менее крепким мостиком в современность, чем африканские маски — для Пикассо. Из мечтательного символиста, автора бесконечных "Фонтанов" Кузнецов превращается в азиатских вещах в авангардиста в духе "Бубнового валета", следуя за пластическими открытиями Натальи Гончаровой и Михаила Ларионова.
Правда, как писал еще в 1922 году один из лучших русских критиков Абрам Эфрос, "в искусстве путь через Париж всегда самый короткий". В 1906 году Кузнецов наблюдает в столице Франции за ретроспективой Поля Гогена и убеждается в необходимости познать Восток. Сравнивать его с Гогеном, впрочем, не стоит. Француз погружался в Таити духовно и телесно — с полной отдачей. Что называется, жил и работал. Путешествие Кузнецова намного более сентиментальное. "Созерцание красочного великолепия и гармонии доводили человеческое существование до состояния райского блаженства,— пишет он,— и мне казалось, что я начал проникать в тайну восточного бытия". Несмотря на поиск загадок и второго плана, обычный для символиста, в своей живописи Кузнецов конкретен — даже слишком. Лицо главного персонажа "Киргизских детей" напоминает маску не слишком-то доброго божества. Некоторые работы восточного цикла по компоновке очень напоминают фотографии. Тут и там видишь обрезанные рамкой лица, а в "Установке кошары" (кошара — национальное жилище) из-за слияния среднего и заднего планов кажется, что две девушки несут в полотнище верблюда — обычная ошибка начинающего фотографа.
К Востоку художник возвращался и позже, в 1950-1960-е годы. Но кураторы разумно ограничились лишь двумя работами "закатного" Кузнецова. Здесь степные пейзажи превращаются почти что в лунные. Кузнецов злоупотребляет кислотными, как говорят ныне, сочетаниями, в которых чувствуется родство с поздним Александром Тышлером. Впечатления молодости несколько перезрели. С другой стороны, возвращения в ту, дореволюционную, степь уже и быть не могло: в социалистическом реализме самый пустотный пейзаж не мог быть написан без какой-нибудь фабричной трубы или другого народного хозяйства.