Последний концерт фестиваля "Звезды белых ночей" был отдан Юрию Башмету и "Солистам Москвы". Они здесь любимцы — приезжают на гергиевский фестиваль каждый год и всегда собирают переполненный зал. Что играют, неважно, публика приходит на Башмета. Тем не менее в этом году заманчивым оказался и репертуар: под тремя названиями афиши стояла ремарка "Первое исполнение".
Премьеры, которые привезли "Солисты Москвы",— это два юношеских произведения и одно мемориальное: "Два портрета" Бенджамина Бриттена, Симфония для струнных Георгия (тогда еще Юрия) Свиридова и "Скорбь и просветление" (памяти Свиридова) Романа Леденева — действительно скорбная, просветленная и тривиальная, как большинство надгробных слов, миниатюра.
Разбор архива любого крупного композитора приводит к тому, что из небытия извлекают его ранние опыты, обнародовать которые он либо не хотел, либо ему в голову не приходило. Послушать, с чего все начиналось, как правило, захватывающе интересно. Бриттен был всего на три года старше Свиридова. Их произведения написаны в течение одного предвоенного десятилетия. Но близки они главным образом тем, сколь ярко талантливы были начинающие авторы. В музыке Бриттена слышно, как разбегались глаза у молодого лондонца от изобилия стилевых соблазнов. У Свиридова ориентир был один — его профессор по классу композиции Д. Д. Шостакович. Симфонию для струнного оркестра он написал в качестве курсовой работы.
Должно быть, Шостаковичу было очень неприятно это слушать. Сочинение Свиридова не просто похоже на его музыку, оно след в след идет за знаменитой Пятой симфонией. Стоит ли удивляться, что от влияния этого произведения советские композиторы не могли избавиться десятилетиями, если в молодости лучшие из них пережили с симфонией столь бурный, всепоглощающий роман. Симфония Свиридова написана мастерски — не только по-шостаковичски, но и не хуже, чем у Шостаковича. Зрелое же письмо Георгия Свиридова от манеры студента Юрия Свиридова отличается куда сильнее. У него невозможно представить ни резвый фрейлехс, мелькающий в скерцо, ни пародию на сентиментальный романс. Поздний Свиридов сам писал такие, истончая фактуру и минимализируя мелодию, но уже совершенно всерьез.
Играть забытую музыку благородно и почетно. Понятно, что тем, кто за это берется, хотелось бы зафиксировать свое деяние. Однако очень уж факты неподатливы. Свиридов смолоду был обласкан вниманием исполнителей, поэтому его курсовик впервые прозвучал в этом же Большом зале под управлением Эдуарда Грикурова еще в 1940 году. И не в последний раз. Два-три обращения к изящному hommage a Shostakovich за 60 лет — это не так уж много, но говорить о "первом исполнении" — значит выдавать желаемое за действительное.
КИРА Ъ-ВЕРНИКОВА, Санкт-Петербург