Гибель по законам логики

Не иначе как под впечатлением от "трофейного" фильма Уильяма Дитерле, Иосиф Бродский написал: "В ночном саду под гроздью зреющего манго / Максимильян танцует то, что станет танго. / Тень возвращается подобьем бумеранга, / температура, как под мышкой, тридцать шесть". Правда, в фильме Максимилиан Габсбург (Брайан Ахерн), марионеточный император Мексики, возведенный на трон французскими оккупантами, разбитый патриотами во главе с президентом Бенито Хуаресом (Пол Муни) и расстрелянный 19 июня 1867 года, танго не танцует, но перед казнью просит исполнить для него песенку о голубке. Собственно говоря, решительно непонятно, почему фильм называется "Хуарес". Каменноликий индеец — нечастый гость на экране, он не столько герой, сколько функция, идолище: редчайший случай, когда Муни не гримасничает, наверное, боится повредить сложный грим. Бесстрашно шествуя через площадь, грудью на ружья изменивших ему солдат — в американском кино 1930-х годов, как и в советском, обязательно действовали свои "вредители" и "троцкисты",— он похож не на человека, а на броненосец "Потемкин", так же одиноко и гордо надвигающийся на целую царскую эскадру. По массовым сценам вообще чувствуется, что Дитерле учился на советском историко-революционном кино. В общем, роль Хуареса резюмируют полторы строфы Бродского: "В ночной тиши под сенью девственного леса / Хуарец, действуя как двигатель прогресса, / забывшим начисто, как выглядят два песо, / пеонам новые винтовки выдает. / Затворы клацают; в расчерченной на клетки / Хуарец ведомости делает отметки". Подлинные герои фильма — Максимилиан и его супруга Карлотта (Бэтт Дэвис), помешавшаяся на том, что все хотят ее убить, после того как Европа бросила ее мужа на произвол истории, и телепатически узнающая о гибели своего Макси: утонченная, возвышенная, благороднейшая чета. Рационально не объяснить такую нежность Голливуда к Максимилиану: как раз Хуарес воплощал дорогую Штатам концепцию "Америки для американцев". Дабы вызвать зрительскую симпатию к узурпатору, подписывающему на экране указ о расстреле на месте любого мексиканца, схваченного с оружием, сценаристы прибегают к совершенно иезуитской логике. Максимилиан соглашается стать императором, поскольку его обманули, сказали, что мексиканцы на референдуме единодушно возжелали монархию. Узнав же, что референдум сфальсифицирован, он бесконечно возмущен и сильно разгневан, но отречься не может, поскольку тогда он обманет своих добрых подданных: голова кругом идет от этой логики. В итоге в финале авторам приходится оправдывать устами Максимилиана самого Хуареса за то, что тот, несмотря на протесты мировой общественности, расстрелял такого лапочку. Объяснение этим странностям просто и укоренено в логике самого Голливуда. "Фабрика грез" издавна и вплоть до наших дней — достаточно вспомнить "Титаник" Джеймса Кэмерона — искренне любуется всем староевропейским, всем тем, чем история обошла Штаты: аристократическими манерами, надушенными бородками, фамильным серебром, титулами, родословными. Любуется именно потому, что — в соответствии с логикой, более суровой, чем марксистская,— все это должно погибнуть, причем погибнуть так же красиво, как здравствовало, на глазах у зрителей. "Титаник" обязан утонуть под звуки оркестра, а Максимилиан, такой же "Титаник" от политики, напоровшийся на айсберг чужого для него континента,— картинно упасть у расстрельной стенки под аккомпанемент песни о голубке.