Художник Илья Сергеевич Глазунов родился в Петербурге. Здесь он учился в Академии художеств, здесь страдал, был непонят и гоним. Поэтому теперь, в зените славы, считает себя обязанным периодически отчитываться перед родным городом. На прошлой неделе в Питер переехала часть большой московской выставки. Из уважения к просьбам столичных начальников под нее отдали самое большое выставочное помещение, тоже с именем "Манеж". О том, как встретила родина очередную выставку Глазунова, рассказывает обозреватель "Коммерсанта" КИРА ДОЛИНИНА.
Плохо принимают здесь именитого сына, слишком скромно — всего один губернатор, один митрополит, второй этаж Манежа не смогли отбить у давно зарезервировавших его финнов. Где былые толпы поклонников, где слезы восторга и гримасы проклятий, где милицейские кордоны и очереди с шести утра? В час вернисажа в Манеж можно было войти без спецудостоверения, контрамарки или взятки охране. Внутри — полусонные фотографы, вялые сотрудники выставочного зала, кислые журналисты, странно тихие пенсионеры.
Печальную картину оживляла только толпа вокруг двух главных виновников торжества — художника Глазунова и губернатора Яковлева. Сначала они были вместе и обменялись положенными речами. Оказалось, что никогда ранее в любви к изобразительным искусствам не замеченный Владимир Анатольевич искусство Ильи Сергеевича уважает. Да так, что готов нынешний, юбилейный для художника год назначить годом Глазунова. А самого 70-летнего мастера — величайшим художником ХХ века. Глазунов не возражал. Зрители тоже согласно кивали. Потом они разделилась на две группы. Мрачные люди в черных костюмах двинулись за много и веско говорящим о судьбах России автором. Люди с протокольно-просветленными лицами последовали за губернатором и сопровождающим его владыкой. Их ожидала экскурсия.
Экскурсовод нажимала на веру: "Спасти нашу страну может только вера,— утверждает Илья Сергеевич, как подлинно русский человек. Этой картиной Илья Сергеевич обличает так называемую демократию... Детский лик на первом плане выражает страдание народа, порабощенного рынком и массовой культурой... А вот в этой картине вся боль и надежда Ильи Сергеевича..." Яковлев делал лицо как в церкви и благостно внимал.
Я шла следом и все пыталась понять, что же заставило так странно разлететься по подмышкам курносые груди кривобедрой обнаженной на одной из картин. И ведь это были не первые груди (торсы, кисти ног и рук) на этой выставке, заставившие меня усомниться в достоинствах преподавания рисунка в петербургской Академии художеств. "Вся боль и надежда Ильи Сергеевича выражена в этой картине",— раздалось теперь уже из другого конца зала. Сколько же боли и надежды у этого самого Ильи Сергеевича? А мы тут со своими претензиями, все про искусство да про кич. Неблагодарные твари. Неблагодарный город. Испорченный Эрмитажами и Людвигами. Не оценить ему художника Глазунова. Мне было стыдно за себя.
"Это искусство обладает чудодейственной силой,— рассказывала за моей спиной одна пожилая женщина другой.— Я часто смотрю на его работы, когда плохо себя чувствую. И зятю посоветовала. Помогло". Мимо проследовал только что возведенный в чудотворцы художник. Поклонницы отправились за ним — лечиться.
Выставка открыта в Манеже до 15 марта.