В Литературном музее открыта выставка акварелей писателя и драматурга Людмилы Петрушевской. Художнику-любителю всегда можно то, что запретно для профессионала: в XIX веке — не уметь рисовать, в ХХ — уметь.
Работы живописцев-дилетантов XIX века прежде всего остального демонстрируют страстное желание — желание добиться уровня академической правильности. (Неутоленность этого желания и создает обаятельную дистанцию между не слишком умелым художником и вожделенной нормой.) В ХХ веке ситуация кардинально меняется: любители стали умелыми, но способность эта не нужна искусству, в котором академическая правильность стала цениться не больше чем любая другая манера. Поэтому работы непрофессионалов ХХ века прежде всего демонстрируют не желание, а, напротив, аскетическую резиньяцию: отказ от игры, стратегий, концепций и всего прочего, что ХХ век в обязательном порядке внес в так называемое "современное искусство". Несовременные непрофессионалы храбро пишут с натуры в эпоху, когда это почти неприлично.
Людмила Петрушевская на протяжении многих лет рисует превосходные, тонкие этюды цветов и портреты (чаще всего автопортреты), совершенно не похожие на ее жесткую прозу и драматургию. Зато они выдерживают сравнение с сумрачными акварелями 30-х годов — Зефирова, Рудакова, Фонвизина, от которых веет крепдешином, пудрой "Рашель", массандровским мускатом и стороной проходящим сталинизмом. В таких акварелях была красота высокого советского ампира — и одновременно бегство образованного класса в прикрытую бархатной портьерой частную жизнь. Действительность в этих работах воспринимается "акварельно", то есть с некоторой влажной сентиментальностью, а не со страхом или смехом, которые есть скорее эмоции рискующего авангарда.
Петрушевская пишет свои розы отнюдь не на фоне сталинизма. И все же их следует читать именно через эту интеллигентскую традицию полуподавленного властью гуманизма, через институт домашнего салона, через систему моральных приоритетов, согласно которой самое достойное искусство — исполнительское, поскольку оно не запятнано излишними, комсомольскими какими-то амбициями. Настоящий живописец, в этих представлениях, на своих красках исполняет кем-то другим созданный мир и старается сделать это как можно лучше.
В начале XIX века, когда маслом писали еще долго, во много слоев, акварель считалась быстрой, эскизной техникой, allegro vivace. К концу ХХ века, на фоне фотографий и мгновенных почеркушек, она выглядит как неторопливое largo. В эти акварельные "портреты" роз — лепесток за лепестком — инвестирована ощутимая масса времени и внимания. Парадоксально, но, несмотря на количество вложенного в них труда, это наводит на мысль скорее об отдыхе, что тоже вписывается в интеллигентское представление о досуге и дружбе как сферах свободы. Эти акварели естественно представить себе подаренными и трудно — выставленными на продажу.
Точнее, их совершенство вполне позволяло бы их успешно продавать. Но один намек на это разрушил бы добродетель любительства и отправил бы эти акварели — красиво написанные красивые натюрморты с красивыми букетами — в сферу профессионального, но низменного, коммерческого искусства. Таким образом, только гарантированное любительство делает эти акварели искусством. И гарантом выступает громкое имя, сделанное писателем на другом, нежели рисование, поле.
Утверждают, что это несправедливо, поскольку тут вступают в действие факторы внехудожественные: автор знаменит уже сам по себе, вот и его искусству достается слава, а ну как не был бы он писатель? Тем не менее дело не в этом: здесь действует некий универсальный закон. Художник из сферы "современного искусства" тоже вынужден делать себе имя не внутри своего произведения (которое всегда есть какая-то досадная, незначительная частность), а вне его — в теориях и манифестах, в статьях и даже, может быть, художественной прозе, по отношению к которым искусство выступает как не вполне обязательное хобби. Художник значительнее, чем его творение: своим именем он помогает последнему прославиться, а вовсе не наоборот.
ЕКАТЕРИНА Ъ-ДЕГОТЬ