Как минимум пять диагнозов, один другого страшнее, поставили врачи из госпиталя МВД двукратной чемпионке мира по спортивным танцам 26-летней Анжелике Крыловой. Однако вместо предложенной ей операции на спинном мозге фигуристка собирается начать подготовку к Олимпиаде-2002, для чего через несколько дней со своим партнером Олегом Овсянниковым отправляется в США. В чемпионатах Европы и мира-2000 пара Крылова--Овсянников участвовать не будет. О мотивации своего решения АНЖЕЛИКА КРЫЛОВА рассказала корреспонденту "Коммерсанта" ВАЛЕРИИ Ъ-МИРОНОВОЙ.
— Насколько я поняла из разговора с вашим лечащим врачом в госпитале МВД, у вас выявлено сразу несколько серьезнейших заболеваний спины и вы стоите перед дилеммой — либо делать операцию, либо нет. К чему склоняетесь?
— Хочу для начала собрать много мнений. Все российские доктора говорят одно и то же: убрать всяческие нагрузки минимум на полгода или делать операцию на спинном мозге, спицу какую-то вставлять. Причем гарантии, что я буду потом кататься, не дают.
— И все-таки в полном сознании и трезвой памяти вы рветесь на лед?
— Наверное, я не до конца осознала все последствия, которыми меня стращают. Пока в мозгу одно — спорт, спорт и еще раз спорт. Кажется: а вдруг проскочу? Тем более знаю, что в сборной меня ждут. И надеются. Только одна моя мама в шоке. Да еще Олег говорит, что, мол, тебе еще рожать... Сама же я верю, что через два года выступлю на Олимпиаде.
— У вас инстинкт самосохранения отсутствует полностью?
— Когда всю жизнь занимаешься абсолютно любимым делом, и все-то у тебя получается, потом — бах, оказываешься в ситуации, когда нужно закончить кататься и лечь на кровать, перестроиться очень сложно. Как выяснилось, в моей спине живого места нет, травмировано все, начиная с шеи, заканчивая поясницей. Я-то думала: откуда такая дикая боль? Намажусь мазями, поясочек надену, вроде, все жжет, и как-то справлялась. А когда ничего уже не помогало — ныли, казалось, все внутренности, я поняла: все, труба, и надо срочно что-то делать. Но самое грустное, что даже близкие люди, не говоря о соперниках и журналистах, мне не верили. Думали, наверное, что я устала и хочу уже чего-то другого. Обидно. Ведь знали и видели, как я люблю работать, люблю кататься, люблю музыку. Ведь когда я была здорова, то работала больше всех!
— Как говорится, жизнь больше любви. Когда-то, в 26 ли, в 28 ли лет — все равно вам придется заканчивать.
— Но тогда я могла бы сказать, что сделала все возможное в спорте. Конечно, будучи двукратной чемпионкой мира, я и сейчас знаю, что сделано немало.
— С чего начались ваши беды?
— Впервые боль в спине я ощутила лет в четырнадцать. Тогда встал вопрос о том, чтобы вообще закончить кататься. Но в ЦИТО мне сделали серию уколов, боль отпустила и не беспокоила лет пять. И вот в мае 1994-го, когда мы только-только начали кататься в паре с Олегом, на тренировке на сильном ходу я ударилась поясницей об угол открытых для выезда заливочной машины ворот. Думала, позвоночнику — конец. Орала жутко. Меня отвезли в "Склиф". Перелома снимок не показал, а томограмму мне не делали. Однако после такого удара наверняка какое-то изменение в позвоночнике произошло. Видя, что передвигалась я с трудом, наш тренер Наталья Линичук тем не менее погнала меня кататься. "Перелома нет,— говорит,— так что раскатывайся потихонечку". А через день-другой на месте ушиба выросла красно-синяя размером с голову гематома. Линичук отправила меня в ЦИТО, где мне выкачали целый лоток жидкости, и мы сразу же вылетели на сбор в Америку.
Год у меня спина практически не болела. А потом на тренировке я случайно неудачно повернула шею и почувствовала какую-то совершенно новую для себя боль под лопаткой. Ладно, думаю, сейчас все пройдет, проеду-ка еще разок. Проехала, и все — так защемило! Даже Олег испугался. Какие только потом мануальщики и массажисты меня ни пользовали, какие только снимки и томограммы ни делали — и здесь, и в Америке. Все безрезультатно. Боль стала привычной, а на полное обследование все времени не было — соревнования-то следовали одно за другим. Прошлой осенью, когда совсем уж невмоготу стало, я все себя уговаривала: ты сильная, потерпишь, раскатаешься. Криком орала, а мне уколы в спину да в вену делали, и я собиралась на четыре минуты выступления. Ужас. Кончилось тем, что, еле доковыляв до самолета, я прилетела сюда и попала в госпиталь МВД. Пришел момент, когда я не могу больше сама выйти из этого жуткого состояния. Мне нужно, чтобы кто-то меня постоянно поддерживал. И если я хочу продолжать кататься, то рядом должен быть доктор. Меня предупредили, что в любой момент в шейном отделе позвоночника может случиться соприкосновение костной ткани со спинным мозгом. И тогда — полная парализация.
— А Олег что по этому поводу думает?
— Конечно, хочет, чтобы я каталась. Ведь иногда я чувствовала, что и он, и тренер не верили в мою болезнь. Мне вообще никто не верил. Это нормально. Я понимаю, Олег здоров, полон сил, а я его торможу. Но не хочу тормозить. Он знает мою ситуацию, и если хочет остаться со мной, то должен меня как-то поддержать. Если сейчас в Америке я пойму, что без операции не обойтись, то не стану просить Олега ждать меня год. Однако сама, когда потом теоретически смогу вернуться на лед, другого партнера себе искать не буду. Обо всем этом он знает. Спорт — это вся моя жизнь, и вне его я себя пока что не представляю.
— Ну а если бы спорт закончился для вас естественным путем?
— Я человек талантливый, что-нибудь придумала бы. Найду себя в любом случае. Тренером-хореографом, например, вполне могла бы стать уже и сегодня.
— А жить-то есть ради кого?
— В принципе, да.
— А если замуж?
— Зовут. Но пока не хочу.
— Вы говорите, что не можете без спорта жить. Что он для вас в первую очередь — неплохие деньги? Или слава, аплодисменты, музыка, публика?
— Деньги не первое, точно. Скорее, творчество. Возможность придумывать образ, лепить его. Когда все это получается, испытываешь ни с чем не сравнимое удовольствие. Хотя многие, знаю, катаются исключительно ради денег.
— Кто за вас несет ответственность? Вы же понимаете, что, не дай Бог, с вами случится непоправимое, рассчитывать вы сможете разве что на какой-нибудь орден и 300-рублевую добавку к спортивной пенсии. А общественность поблагодарит вас за заслуги, поохает, поахает, а назавтра...
— ...про меня забудут. Я не знаю, кого винить в этой ситуации. Может, я и впрямь сама, как пытается мне сейчас внушить Линичук, недосмотрела? Во всяком случае, тренер считает, что все от нее зависящее в этой ситуации она сделала.
— Как человек старший, а значит, более опытный, Линичук говорит вам теперь что-нибудь вроде "прости, недоглядела"?
— Нет. Абсолютно. Может, она и винит себя в глубине души, но никогда не признается в этом. Во всяком случае раньше во всех наших проигрышах и ошибках она винила или меня, или Олега. Себя — никогда. Ведь и Наталья в свое время с температурой 39 вышла на лед и выиграла Олимпиаду. Ее тогда тоже никто не остановил. Вот и идет своего рода цепная реакция от поколения в поколение. С каждым годом я все больше понимала, что тренеры, журналисты, все — каждый за и для себя. А мы, спортсмены,— это так, материал. Иногда любимый и выстраданный. Тренер, он, как и дрессировщик в цирке, тоже вроде бы любит своих подопытных. Но дрессирует их, и все. Такова, увы, тренерская натура. Они нам внушают, что все делают только во имя нас самих. Нам-де, когда мы станем знаменитыми, будет лучше: и в славе купаться будем, и в деньгах. В общем, хорошо будем жить. Как же хотелось в это верить! Не знаю, как для Натальи Владимировны, но для меня, если я стану когда-нибудь тренером, все случившееся будет уроком.