Антиолимпийская деревня

вне игры с Андреем Колесниковым

Специальный корреспондент "Ъ" побывал в Олимпийской деревне для бездомных, протестующих против Игр, и, кажется, сумел понять их.

Олимпийская деревня для бездомных находится на пересечении Эббот-стрит и Хентинг-стрит. Это уже почти даун-таун, сердце города. Здесь для них сделали выгородку на месте снесенного дома и двора. Забор они завесили плакатами "Тент-вилидж, посторонним вход воспрещен!", "Жить в доме — это право!", "Олимпийские игры — вон из Ванкувера!" и "Женщин — во власть!".

Это и правда тент-вилидж: десятка четыре палаток и выгородок, накрытых тентами. Сюда власти в ультимативном порядке предложили съехать всем бездомным города, чтобы они не мозолили глаза спортсменам и болельщикам и не портили бы им праздник. Они съехали. Но портят.

На входе — правила проживания:

"Пространство деревни (земля в треть гектара со втоптанным в нее строительным мусором.— А. К.) делится на всех жителей поровну.

Решения принимаются всеми, но приоритет отдается бездомным (здесь, кроме них, живут и все остальные, кому очень не нравится Олимпиада.— А. К.).

Мы против сексуального, этнического и религиозного неравенства.

Никакого алкоголя, никаких наркотиков. Но если человек болен и вынужден принимать наркотики, мы приветствуем его.

С 10 вечера до 7 утра не шуметь: это время сна".

То есть на самом деле даже на территории бездомных действуют канадские законы.

Никакого алкоголя и правда, но рядом с деревней, в 30 метрах — пивная "Пять минут", где иногда бездомные сидят. Как и в любой пивной, здесь много телеэкранов — и ни по одному нет Олимпиады. Моя ярко-красная спортивная куртка производит здесь ошеломляющее впечатление.

— Эй, парень, ты правда решился сюда зайти?! А к нам за столик сядешь?! Ну давай, давай!!

Грязные, опустившиеся люди, деклассированный элемент. Так, как здесь пахнет, не должно пахнуть в баре. Так пахнет от бездомных. Так от них и пахнет. Они бездомные.

Я хочу выйти отсюда на свежий воздух, но дорогу преграждают двое:

— Ты куда?! Сядь! Ты уже пришел! Ты что, даже пива не выпьешь? Откуда? Из России?! Останешься тут с нами, понял?! Что, ты хотел идти?! Да ладно, проходи... Пропустите его! Парень торопится на встречу с Овечкиным.

Самое смешное, что это была правда.

На входе в тент-вилидж меня останавливает старик, весь в глубоких морщинах, с двумя косичками и много лет назад раскрасневшимся от пива и виски лицом. Спившийся представитель какого-то индейского племени, успеваю подумать я. Понятно, почему их называют краснокожими... Перо у него где-то должно быть обязательно, и не одно. Чудо в перьях...

— Вы читали наш протокол для прессы? — спрашивает он и показывает на плакат справа от входа:

"Никакой фото- и видеосъемки!

Пишущая пресса может находиться внутри, но только в сопровождении пресс-офицера ("Вы, что ли, пресс-офицер?" — спрашиваю я у старика, и он кивает с достоинством вождя.— А. К.)!

Прежде чем войти в палатку, вы должны дать знать о себе!"

У вождя в руках уже банан. Мне он предлагает откусить.

— Не хотите? — переспрашивает он.— Что, в Олимпийской деревне так хорошо кормят? А мы тоже не жалуемся. Нам люди еду приносят. Из дома, из ресторанов... Бывает вкусно!

У него на рубашке значок: могильная плита, на которой написано "Газ. Нефть", и в полутьме жалкие выжженные деревца, гнущиеся под несущейся копотью.

— Я из Северного Эдмонтона,— говорит этот индеец, Питер Диранди.— Там строили газопровод, и нас всех выгнали оттуда. У нас было небольшое племя, оно называется "дене", давайте я вам правильно напишу, я сел в автобус и поехал. Автобус пришел в Ванкувер. Теперь я здесь живу.

— Здесь? — переспрашиваю я. — В этой деревне? Но она же существует всего три дня.

— Нет,— говорит он,— я живу в даун-тауне.

— У вас квартира в даун-тауне? — уточняю я с каким-то даже сожалением, потому что этот спектакль закончился слишком быстро.

— Ну, у меня есть такая повозка, в которой продавали мороженое, а потом выкинули, потому что она сломалась, я вовремя подобрал ее. И в ней я живу на берегу океана,— говорит он.— Вернее, жил. Перед Олимпиадой из нее все вытряхнули, и меня тоже, и ее увезли на какую-то свалку. Я даже не знаю на какую. Где я ее теперь найду?

Я успокаиваю его рассказом о том, что у нас в Москве перед Олимпиадой-80 было примерно то же самое.

— Эти люди везде одинаковые,— соглашается он.— А у вас могут дать работу индейцу?

— Это у нас могут,— без колебаний отвечаю я.

— А здесь канадцы не дают индейцам работу.

— А вы когда-нибудь работали? — спрашиваю я.

— Нет, что вы, никогда! Мне 69 лет. Но я бы попробовал.

Мне становится страшно жалко вождя, но я же не могу ему никак помочь. Ну как? И от этого еще больше жалко. Я успокаиваю себя тем, что ему себя — нет, нисколько, по-моему. В его жизни есть гармония, нарушаемая, впрочем, Олимпиадой.

К нам подходит хорошо одетый человек лет пятидесяти пяти с обветренным лицом ковбоя, друга краснокожих, и спрашивает, точно ли я журналист и знаю ли, что без сопровождающего пресс-офицера по лагерю передвигаться нельзя. Питер Диранди смотрит на него умоляюще:

— Я его уже сопровождаю, Дейв! Я сегодня буду пресс-офицером...

Дейв Диверт неумолимо качает головой, и вождь, вздохнув, отходит, страшно вращая глазами и давая мне понять, что если что, то ему, как пресс-офицеру, еще есть что сказать мне и что уж я не пожалею.

— Я покажу вам лагерь, если хотите,— говорит Дейв Диверт.— Оглянитесь вокруг.

Я оглядываюсь. Несколько баков с горящими дровами, вокруг них сидят люди, греющие над огнем бутерброды, которые они держат в руках; синие тенты, бесконечные рваные плакаты... Расписание жизни лагеря на одном из плакатов: в восемь утра завтрак, в час дня — ланч, в семь вечера — ужин... Умываться по такому-то адресу, ключ спросить у Лили...

— Вы главный здесь? — спрашиваю я у Дейва.

— Нет, у нас нет главных. Но я могу рассказать.

— Значит, главный.

Он не согласен, но молчит.

— В газетах писали, что каждое утро к вам приезжают волонтеры и дают билеты на олимпийские соревнования. Так власти заботятся о вас. Это правда?

— Они так говорят?! — смеется он. — Ну, я о них так и думал! Как вы себе это представляете?! Чтобы кто-нибудь из наших пришел на трибуну по билету и смотрел фигурное катание?! Да от нас же воняет! Вы что, не чувствуете? Да мы бы и сами не пошли!

— От вас не воняет,— говорю я, осторожно, незаметно для него принюхавшись.

— Да вы получше принюхайтесь! — смеется он.— Так же, как от всех остальных! Я же ничем от них не отличаюсь! Билеты!! О-о! Как смешно!

— Парень, ты из России? — подходит к нам юноша в приличной зеленой ветровке.— У вас там есть кому сопротивляться Играм в Сочи? Надо сопротивляться, ребята! Нельзя дать им это сделать!

— Приезжай,— говорю.— Боюсь, без тебя там ничего толком не получится.

— О нет! — восклицает он, и его испуганная реакция до боли искренняя.— Нас же сразу в Сибирь!

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

— Лоренцо!

— Ты из Италии? Так вот, Лоренцо, получается, что ты говоришь нашим бездомным, чтобы они протестовали, и значит, не против, чтобы они ехали в Сибирь? Ты что, Лоренцо? Это у вас тут плюс два в феврале. А ты знаешь, сколько в феврале в Сибири?!

— Я знаю, знаю! — машет руками Лоренцо.— Поэтому я и не хочу в Сибирь!

К нам подходит еще один подозрительно хорошо одетый человек. На груди у него значок: "Я здесь не турист! Я здесь живу!" Он громко говорит по-русски:

— Горбачев — да! Брежнев — нет!

И уходит. Он выговорился. Он больше по-русски ни слова не знает. А потому что больше ему и не надо.

— После Олимпиады я уйду в горы,— говорит Лоренцо.— Там лес, там никого нет. Мне надоел мой дом.

Я уже осторожно, учитывая предыдущий опыт, спрашиваю, что у него за дом.

— Да дом-то хороший,— морщится Лоренцо,— двухэтажный, там дети, но только я там жить не могу.

О, так это уже совсем другой случай.

— Ванкувер мне не нравится,— продолжает он.— Здесь слишком много богатых.

— Честно: нравится быть бездомным? — спрашиваю я его.

Я с самого начала хотел задать этот вопрос здесь кому-нибудь. Но вождю нельзя было его задавать. Он не заслужил такого вопроса.

А Лоренцо можно было спросить и не обидеть.

— Я все-таки не настоящий бездомный,— пожимает он плечами.— Я приехал протестовать против Олимпиады. А так... Многие мои друзья имеют бизнес. Ну и что? Все мы несчастные люди.

— А здесь вы счастливы? — решаюсь спросить я.

— Здесь? С этими людьми? Да, конечно,— говорит он без колебаний.— Мы равны здесь все. И так будет еще две недели.

— А если бы здесь было холодно, минусовая температура, ну как в Сибири, вы бы ушли отсюда?

— А и так три дня шел дождь. Но мы же не ушли.

Он наконец проникся ко мне некоторым доверием:

— Ты не знаешь, говорят, здесь израильский "Моссад" активно функционирует... Ищут террористов в лагере... Мы их пытаемся вычислить, пока безуспешно... А мне кажется, они везде здесь... Если что, дай знать, ладно?

Я коротко киваю.

Подходит Дейв:

— Мне кажется, вам пора. Никто из прессы здесь так надолго не задерживался. На вас уже подозрительно смотрят. Ребята волнуются.

Я, конечно, тоже сразу начинаю волноваться. Раз уж ребята заволновались.

— Слушайте, Дейв, чем вам спортсмены помешали? Они же хорошие парни. Почему вы против них?

— Что взять с атлетов? Они политизированы корпорациями. Но среди них есть настоящие ребята, правда. Джон Карлос и Томи Смит, когда выиграли Олимпиаду в 1968-м в Мехико, протестовали, стоя на пьедестале, против притеснения черных. И третий, который стоял рядом с ними на подиуме, прикрепил на форму значок: "Я солидарен!" А эти двое вообще слова протеста говорили, когда им медали надевали на шею! А Мохаммед Али протестовал против войны во Вьетнаме...

— А есть атлеты, которые вышли из бездомных?

Дейв думает.

— Нет,— говорит,— не знаю. Думаю, что нет.

— Я знаю,— кричит Лоренцо.— Один парень из Найроби, лыжник! Он такой же, как мы!

— Дейв,— говорю,— вы спортом занимаетесь?

— Да, я очень люблю баскетбол и бейсбол.

— А что же вы так не любите тех, что занимается этим лучше всех?

— А потому что спорт, которым занимаюсь я, не нуждается в миллиардах долларов, которые тратятся на безопасность!

— А разве не надо охранять двадцатку канадских или русских хоккеистов от тысяч фанатиков, которые могут разорвать их от счастья?

— А разве нормально,— заводится и он,— что человек, который гоняет по льду в этой огороженной площадке, получает семь миллионов долларов в год? Чем он лучше человека, который стоит дома молотком и получает 80 тысяч?!

— Дейв,— говорю я,— давайте так. У меня есть один билет на хоккейный финал. Мы с вами понимаем, что это будет великий финал, Россия--Канада. Я отдам вам его. Это будет мой взнос в тент-вилидж. Все равно у меня нет бананов для вас. Пойдете?

Он смотрит на меня широко открытыми глазами. У него, кажется, даже во рту пересохло.

— У вас правда есть этот билет? — переспрашивает он.

У меня и правда есть. И правда только один. Поэтому у меня тоже во рту пересохло в ожидании его ответа.

— Нет,— говорит он.— Не пойду. Хотя я уверен, что это будет большая игра.

Мы оба с облегчением вздыхаем.

Я уже иду по улице, когда он догоняет меня, запыхавшись:

— Стойте! Стойте! Давайте ваш билет!

— Что случилось, Дейв? Вы не должны изменять вашим принципам!

— Да я не собираюсь. Просто у нас есть один бездомный, который очень любит хоккей...

Конечно, Дейв сам-то на баскетболе помешан.