Гражданин России Леонид Паршин обратился с жалобой в Европейский суд. Из этого документа следует, что вся его жизнь — пример того, как в России нарушаются права человека. Сын советской разведчицы Елизаветы Паршиной, он в течение десяти лет подвергался репрессиям за инакомыслие: содержался в психбольнице, в лагерях, на поселении. Историю своей жизни он поведал не только суду в Страсбурге, но и корреспонденту Ъ ЮЛИИ Ъ-ПАПИЛОВОЙ.
Семейный портрет в интерьере
С первого взгляда Паршин проявил себя как человек жизнелюбивый и наблюдательный: увидев, что у меня нет обручального кольца, искренне порадовался. На встречу согласился сразу:
— Говорите, где и когда, только, пожалуйста, не рано утром.
— Завтра днем, в редакции.
— Как! Разве вы не хотите посмотреть на мои гобелены? Я, между прочим, вышиваю.
— Хорошо, я приеду. С фотографом.
Дверь нам открыла Елизавета Паршина. Минут через пять стало ясно, что профессиональные навыки она сохранила: неосторожно оставленный в прихожей первый лист жалобы (на нем я записала адрес) Паршина нашла, изорвала на мелкие кусочки и выбросила.
Мы тем временем проследовали за хозяином в гостиную. Скрипящая мебель карельской березы, купленная во времена хрущевской оттепели, обои той же эпохи и гобелены: вышитый гладью лик Христа и крестиком — Покровский собор.
Мое внимание привлекла небольшая дверца в стене.
— Тайник? — спрашиваю почему-то полушепотом
— Нет, что вы. Просто окошко на кухню. Удобно, когда гости приходят. Кофе, там, курочку подать...
Окошко открывается. Старая разведчица протягивает кофе.
— Разве так делают тайники? Мои КГБ не нашло. У меня их три было. Один в пустотелой бетонной панели. Там есть такие глубокие каналы. В один из них я бросил пакет, а чтобы его можно было легко достать, сделал на нем много нитяных петель. Другой тайник был замурован в фундаменте памятника на Введенском кладбище в Лефортово. Потом пришлось цемент долбить, чтобы вытащить.
— Это, между прочим, уголовное преступление.
— Знаю, знаю. Но, как говорил мой знакомый, известный диверсант Артур Строгис: "Пусть сначала поймают". А нас не поймали. Мы туда шли с цветочками, с землей, якобы благоустраивать могилу. Еще часть документов сохранили друзья в сейфе русского бюро газеты New York Times.
— Что же вы прятали?
— Свой архив. Письма, документы, воспоминания агентов НКВД, рукописи. Из-за них, собственно, все и началось.
Роковая случайность
"Диссидентом я стал почти случайно, — рассказывает Паршин. — Моя мама в 30-е годы была спецагентом НКВД. Во время второй мировой войны она работала в Испании под именем Хосефы Перес Перера. Потом в странах Восточной Европы. С двух до восьми лет я вместе с ней находился на задании в Карловых Варах. Мы выдавали себя за чехов-репатриантов Марию и Леоша Коваликовых. В ее обязанности входил шпионаж. Я был нужен для прикрытия. Конечно, мама не рассказывала, чем занимается. Своего настоящего имени я не знал, но понимал, что в 'Леоше Коваликове' что-то не так. От мамы знал только, что со знакомыми людьми при встрече на улице лучше не здороваться. Однажды в магазине я самокатом порвал чулок какой-то женщине. Она раскричалась — где твоя мать! Мама стояла рядом с непроницаемым лицом. Я посмотрел на нее и понял все. Женщине ответил, что мама где-то далеко. Кстати, в пять лет я зарабатывал кучу валюты. В Карловых Варах была мелкая речушка. В ней водилась рыба. И я все пытался поймать ее сеткой из кухонного стола. Вокруг меня собирались иностранные туристы, смеялись и бросали мне деньги. Потом я их высушивал на солнышке и тратил.
Когда мне было восемь, мы вернулись в Москву. К тому времени по-русски я говорил с акцентом и носил дорогие вещи. Больше всего окружающих поражали белые лайковые перчатки".
По окончании горного института в конце 60-х активист-комсомолец Леонид Паршин трудился в ассоциации научного прогнозирования. Однажды по работе столкнулся с председателем партконтроля Арвидом Пельше. После разговора с ним сын разведчицы разочаровался в коммунистических идеалах. Хотел сделать заявление для западной прессы. Но не успел: "За час до встречи с журналистами меня забрали в психиатрическую клинику со стандартным для советской психиатрии грифом 'социально опасен', предполагающим изоляцию в любое время без согласия родных. Выйдя из клиники, я быстро попал в круг московских диссидентов. Но они меня разочаровали: сплошные агенты, стукачи и провокаторы КГБ. Тогда и решил заняться исследованием того, что хорошо знал с детства — деятельностью НКВД и КГБ в послевоенные годы".
Советская порнография
"В 1986 году я написал очерк о работе советских секретных спецслужб в фашистской Испании. На основе воспоминаний бывших агентов, друзей семьи.
Через двое суток после того как я поставил последнюю точку, мне принесли повестку о явке в КГБ. Кто на меня настучал, не знаю. Там дали подписать бумагу. Был такой специальный бланк, назывался 'предостережение'. На нем было написано, что 'в случае, если ваши работы будут использованы против СССР, вы будете привлечены к уголовной ответственности'. За что — не уточнялось. Но мне объяснили, что мои действия подпадали под статью 1901 — 'клевета на советский строй'. Я, конечно, ничего подписывать не стал, начхал я на их предостережения. Через несколько дней пришли с обыском. В ордере было написано 'с целью поиска порнографии'. В результате изъяли документы по секретным службам, военной разведке и документы по творчеству Булгакова, в том числе и рукопись воспоминаний его первой жены. Изъяли переписку с Сорбонной, Кембриджем, Принстоном, письмо известного политолога Джорджа Кеннона и сам вызов в КГБ.
После обыска меня увезли в отделение. Выяснилось, что у них были показания каких-то двух девиц о том, что у меня есть порнография и я ее им показывал. Но поскольку при обыске ничего не нашли, то дело быстро переквалифицировали на совращение несовершеннолетних. Показания дали все те же девушки. Им было по 16 лет. Обеих я знал. С одной действительно был в близких отношениях. Но она мне врала, что ей 21 год, что учится в институте. Интересно, что ей хватило глупости рассказать об этом на суде.
К материалам дела по развратным действиям было приобщено письмо из КГБ о том, что мои исследования о Булгакове и КГБ носят политически вредный характер. На судебных слушаниях мне припомнили посещение американского посольства. Прокурор в обвинительной речи заявил, что перед судом предстал человек, готовый изменить Родине.
Дали мне три года лагерей. Через два года по амнистии меня перевели на 'химию'. Жил в Тольятти с 15-летним сыном. Я сразу же объявил голодовку — не хотел работать по принуждению. С диагнозом 'дистрофия' попал в больницу. Сын остался один. Его забрали в детский распределитель и посадили в одну камеру с уголовниками, что, кстати, незаконно. Он оттуда пытался бежать: выломал решетку и спустился по связанным простыням. Но его поймали и отослали в Москву к бабушке. А меня после больницы опять отправили в лагерь 'за нарушение дисциплины'. Так что в общей сложности я отсидел три с половиной года.
Еще на 'химии' я начал писать жалобы в различные инстанции на свой незаконный арест и изъятие архива. Сегодня таких жалоб у меня 122. Все они остались без внимания.
Впрочем, два ответа из Моспрокуратуры я получил. В них говорилось, что мой архив уничтожен. Это ложь. В 1992 году обнаружил в газете 'Совершенно секретно' свою статью о творчестве Михаила Булгакова 'Чертовщина в американском посольстве в Москве', черновик которой был изъят при обыске. В редакции 'Совершенно секретно' сказали, что материал получили от югославского автора Милана Чолича. Последний мне признался, что статью купил у 'неизвестного советского журналиста'. Наверное, кто-нибудь из комитетчиков заработать решил. Иск о нарушении авторских прав я выиграл, редакция мне выплатила гонорар, а Чолич из 'Совершенно секретно' уволился.
Сейчас понемногу пишу в разные издания. Подрабатываю в велосипедной мастерской. Когда очень нужны деньги, делаю надгробные памятники. Писать про КГБ желания больше нет".
На прощание Паршин показал мне свой тайник, который так и не нашли агенты КГБ. Сейчас он пуст.
Вместо эпилога
Леонид Паршин просит Европейский суд признать, что действия российских властей по отношению к нему нарушают международную конвенцию по правам человека, собственную конституцию, уголовный и уголовно-процессуальный кодексы. Он требует в качестве компенсации за преследования в течение 10 лет $360 тыс. (из расчета $3 тыс. в месяц), столько же — за ущерб, нанесенный в лагерях его здоровью, еще $80 тыс. за изъятый и уничтоженный архив и $800 тыс. за причиненный ему моральный ущерб. Итого $1,6 млн.