Концерт опера
Московская филармония представила концертное исполнение оперы Моцарта "Идоменей, царь Критский" (1781). Редкий для Москвы шедевр юного Моцарта под управлением Александра Рудина исполняли сборная команда солистов с западными певцами на первых ролях и оркестр Musica Viva вкупе с не так давно учрежденным при нем одноименным камерным хором. Мифологическим героям посочувствовал СЕРГЕЙ ХОДНЕВ.
После несколько неожиданного обращения Мариинского театра к этой непривычной для нас моцартовской опере на одной только новизне и непривычности выехать было сложно. В результате трактовка Александра Рудина выиграла именно за счет аккуратного следования драматургическим извивам моцартовской партитуры. Можно было пожелать большей отточенности, большего brio и большей нервности, но при довольно внятном в целом исполнении, которое оркестр Musica Viva все-таки обеспечил, "Идоменей" попросту говорил сам за себя.
Может быть, для пущего впечатления надо себе представить стандартную оперу-seria (на этот жанр Моцарт ориентировался) 1770-х годов, где все, как в двоичной системе, четко — речитатив-ария, речитатив-ария. В "Идоменее" с первых номеров обезоруживает своеобразное бунтарство молодого композитора (санкционированное заказчиком, баварским курфюрстом Карлом Теодором); в музыке буквально разлито удовольствие от того, что наконец-то можно "оторваться": увертюра запросто переходит в аккомпанированный речитатив, ария может неожиданно перейти в хор или марш, а ансамбль — в совершенно контрастный по настроению хор: большинство номеров спаяны, так что вместо ригидной церемонности придворного театра здесь почти веристская жажда сквозного действия. Куда более позднее упражнение в сходном жанре, "Милосердие Тита", выглядит в сравнении с "Идоменеем" скучными формальными экзерцициями. Если добавить, что Моцарт в этой опере уже заботился о психологической остроте каждой сцены (и даже заставлял либреттиста переписывать готовые эпизоды), то у слушателя возникает вполне закономерный вопрос — а почему это, собственно, всяких Церлин, Мазетто и Деспин повелось считать живыми и заслуживающими всяческого участия персонажами, а к этим моцартовским героям часто относятся со снисхождением: ну мифы, ну Древняя Греция, это ж условности, вы же понимаете. Хотя, если судить по музыке, истекают они не клюквенным соком, а вполне себе кровью.
Слабее всего проявил себя хор, что жаль, поскольку в "Идоменее" хора больше, чем в какой бы то ни было еще опере Моцарта, и часто хору поручены номера в принципе крайне эффектные, вроде явления морского чудовища в финале второго акта — с почти голливудским по картинности изображением тотального ужаса. Купюры, сделанные по случаю этого исполнения, в основном вопросов не вызывают, но как-то спотыкаешься о зияющее отсутствие в третьем акте каватины Идоменея с хором жрецов — а это, может быть, один из самых глубоких и красивых моментов в оперном творчестве Моцарта вообще. Естественно, эти купюры затронули малозначимую партию Арбака, наперсника Идоменея, хотя в своих речитативах и в своей старомодной арии из второго действия исполнявший эту партию юный белорусский певец Борис Рудак обнаружил вполне приятный лирический тенор, которому разве что тонкой моцартовской выделки пока не хватало. Вместе с еще одним тенором, Ильей Говзичем (Верховный жрец), и басом Максимом Кузьминым-Караваевым (Голос Нептуна), это было чуть ли не первое явление певцов из новой молодежной программы Большого театра, и при скромном характере их партий явление такое, что стыдно за программу не было.
Из главных же персонажей удачнее всего показала себя датчанка Генриетта Бонде-Хансен в сопрановой партии троянской царевны Илии — звонкий, без тени субреточности голос с немного расфокусированным иногда тембром, но с солидным объемом и хорошим вкусом к моцартовским нюансам. Влюбленный в нее пылкий царевич Идамант в исполнении британской меццо Сары Кэстл на ее фоне выглядел бледновато: свою партию юного героя, который разрывается между любовью к троянской пленнице и кровавым сыновним долгом, певица скорее доложила, приглушив многое из доверенного ей вокального великолепия. Электра, дочь Агамемнона, неизвестно как попавшая на Крит и своей любовью к Идаманту осложняющая жизнь решительно всем в этой опере, досталась латвийской певице Инге Кальне, которая не только сочно озвучила клокочущие колоратуры своей героини, но и как будто бы концентрировала разреженную атмосферу концертного исполнения благодаря колоритности и яркости получающегося образа. Самым противоречивым обстоятельством этого концерта оказался сам Идоменей в исполнении Кресимира Шпицера. Хорватский тенор, уже в третий раз принимающий участие в концертных проектах филармонии, опять продемонстрировал до странного неровный голос: красивые, звучные ноты грудного регистра при отчаянно надсадных, крикливых и грубых верхах. Бравурная ария "Fuor del mar" из второго акта у него получилась довольно-таки рваным набором кое-как слепленных колоратур — сомнительное украшение для центрального момента действия, но, видимо, заодно и напоминание о мюнхенской премьере "Идоменея" в 1781 году: певшему тогда заглавную партию тенору Антону Раафу было за шестьдесят, и Моцарт по определению не ждал от него многого, в очень значительной мере полагаясь на остальных певцов.