Коротко

Новости

Подробно

Не обольщайтесь!

Журнал "Огонёк" от , стр. 34

Любимая фраза легендарного главного редактора "Известий" Игоря Голембиовского теперь, после его недавней смерти, может стать заветом ученикам.


Сергей Агафонов


Кто такой Игорь Голембиовский, сегодня уже не надо объяснять студентам факультета журналистики — за неведение можно и без стипендии остаться. Тем, кто от журналистики далек, пояснения пока еще требуются — слишком короткая дистанция отделяет главного редактора "Известий" начала 90-х от исторического персонажа, которым он неизбежно со временем станет.

В Интернете, например, при наборе в любом поисковике слов "главный редактор", "свобода печати" или "независимая пресса новой России" имя Голембиовского возникает автоматом — как неотъемлемая часть абстрактных вроде бы понятий. Это не техническая примочка Яндекса или Гугла — так и есть на самом деле: абстракцию наполняет смыслом конкретный человек.

Чужой в своем поколении


Несторович всегда выглядел самодостаточным: посаженный никотином глубоко на низкие обертоны голос, фирменная сутулость и какая-то естественная аристократичность в манере ходить, сидеть, говорить, жестикулировать. Речь отличали старорежимные обороты (любимое словечко — "нелепо", и даже подзабытый "нахал" в ходу) и легкий южный акцент (демократия через "э"). Умел слушать, но не принадлежал к породе слушателей — скорее, был собеседником с прекрасной реакцией и тонким чутьем на нюансы. При этом не отличающимся особым терпением при встрече с малоинтересным или ограниченным "предметом". С трудом и даже с раздражением откликался на откровенно явленную тупость, что окружающими нередко трактовалось как высокомерие. Дипломатом был неважным — лицемерить сам не умел, чужого лицемерия не выносил. А все потому, что в общении с людьми был не по эпохе брезглив и словно бы не в СССР родился. Отсутствие присущих подавляющему большинству сограждан его поколения коммунально-социалистических черт и черточек — главная, пожалуй, "изюминка", которая первой и бросалась в глаза даже при мимолетной встрече. Неслучайно из уст крупного партийного функционера прозвучала на закате советских времен (при обсуждении его кандидатуры на пост главреда "Известий") ставшая потом известной фраза: "Партия его не знает". Оценка была абсолютно верной: он не воспринимался своим ни в номенклатуре, ни в "широких слоях" интеллигентского полулюмпена, составлявшего костяк советского журналистского цеха. Но не поэтому ли на крутом вираже, когда ломалась вся система государства и власти, ведущую газету страны доверили именно ему?

Закаленный романтик


С Голембиовским что в работе, что в неформальном общении никогда не было скучно и всегда возникал прилив авантюрного адреналина: взвесив все "против", он все равно шел на штурм препятствия. Не из безоглядной любви к риску и без желания пощекотать нервы — исключительно из высоких соображений: свободный человек сам себе обеспечивает периметр свободы.

У Несторовича была коронная фраза — "не обольщайтесь". Произносимая обычно небрежно, но с каким-то скрытым величием, она не просто производила сильное впечатление, а била наповал любого неподготовленного собеседника. В этом чудилось и знание скрытых пружин бытия, и глубинное знакомство с разнородным человеческим материалом, и "битость" ветерана, познавшего все каверзы жизни. Всем этим арсеналом Игорь и в самом деле владел, но обладание столь мощным оружием не делало его ни суровым "носителем воли", ни прожженным циником. От этих крайностей удерживала крайне редкая в нынешние времена душевная краска — утонченный романтизм.

Как в Игоре выжил романтик, для меня загадка. Родился в Самтредиа, вырос и сформировался в Тбилиси, карьерную вертикаль прошел в Москве. Тепличных и нежных условий не было ни по одному адресу. Полуголодное детство и первый заработок, который принес баскетбол,— вот краткий курс в собственное прошлое, которое Игорь себе позволял. Да и путь в журналистику в его изложении выглядел просто пунктиром: грузинская молодежка, перевод в Москву по комсомольской линии, приход в "Известия" в отдел писем. Где в этом пунктире образовался тот Голембиовский, который пусть и на короткой дистанции, но вывел профессию на уровень "четвертой власти" в нашем непростом Отечестве, понять невозможно. Остается принять как данность.

Человек действия


Неприятие лжи, презрение к низкопоклонству, стремление к независимости, умение держать удар... В этом коктейле не было компонентов, которые часто превращают яркие величины в яркие ничтожества — его не портила ни страсть к деньгам, ни жажда власти, ни склонность к интриге. На рубеже 80-х все это сделало его безальтернативным лидером и в газете, и в профессии.

Возникший спрос на человека "новой формации" требовал именно такого предложения — нужна была фигура, которой могли довериться и корифеи, и представители разношерстной журналистской массы, и политики-реформаторы. Талантливые конформисты не годились — нужен был носитель жесткого внутреннего стержня, способный не к разговорам, а к действиям.

Возвращение его из мексиканской ссылки (за вольнодумство и неумение ладить с партийным руководством Голембиовского послали собкором в Мехико, лишив права писать даже из этого далекого края) совпало с началом перестроечных процессов в стране. Из опальных собкоров он вернулся ответственным секретарем "Известий" и неформальным вождем редакции. Дальше взлет шел строго вертикально: сначала первый зам, а потом (со дня провала августовского путча) и главный редактор ведущей газеты, впервые в истории избранный коллективом и единогласно.

Неисправимый южанин


Выросший в южных широтах, Игорь на всю жизнь остался во многих проявлениях "кавказским человеком" — в отношениях с прекрасной половиной, с близкими друзьями, за столом. Он был щедр на комплименты дамам и тосты, вообще к досугу очень вынослив и обожал вкусно поесть. Коллекционировал не материальные предметы, а впечатления. Я себя часто ловил на мысли, что Игорь по душевному складу — это персонаж из бессмертного фильма Георгия Данелии "Не горюй", по чьей-то оплошности выпавший из сюжета. Открытый дом и кошелек для знакомых, снисходительность к чужим огрехам и проступкам, какая-то совсем невзрослая доверчивость к людям, попавшим в составленный им самим реестр "симпатичных". Это не раз его крепко подводило, но с натурой не спорят.

Он любил красиво и модно одеться, выбрать достойную обувь (он говорил "туфли"), подобрать галстук, запонки и одеколон — в советские времена все это было неким вызовом. Зато в перестроечные сыграло ключевую роль в том, что именно "Известия" первыми нашли деловых партнеров на Западе и получили зарубежную рекламу — там не только провожали "по уму", но и встречали "по одежке", что помогало взаимопониманию.

Кавказской традицией, как мне кажется, объясняется и горячность Несторовича. Она у него была особого свойства: гуляют желваки на впалых щеках, речь становится замедленной и подчеркнуто артикулированной, появляются стальные нотки в голосе и (в особо серьезных ситуациях) пробивается сильный акцент. Связываться не хотелось. Когда "Известия" пытался сожрать хасбулатовский Верховный Совет, Игорь таким и был на трибуне.

Неудобный максималист


По мере резвого развития рыночных отношений и сопутствующей ему коррозии нравственных начал новой власти бескомпромиссность Игоря в принципиальных вопросах и брезгливость к коммерческим вольностям, где бы они ни случались, неумолимо превращали его в "отщепенца". Грязь к нему не липла, потому что он весь был на виду, но и положение рыцаря "во всем белом" не выручало.

Формально, опять же, Игорю было нечего предъявить — газета успешно развивалась, авторитет независимых "Известий" и в стране, и в мире был на пике, сам Голембиовский возглавил клуб главных редакторов, получив канал если не влияния, то тесной координации со всеми эшелонами и ветвями власти. Корпоративная солидарность была не бумажной, а реальной, что в полной мере проиллюстрировали президентские выборы 1996 года, на которых Борис Ельцин победил во многом благодаря консолидированной позиции СМИ.

Но Ельцин, который едва ли не единственный в политическом руководстве понимал и верно оценивал роль независимой прессы, еще в ходе избирательной кампании серьезно заболел. А другие "командиры" на вещи смотрели иначе. С осени 1996-го атмосфера и в стране, и вокруг "Известий" стала стремительно "густеть", а потом пришла весна 97-го со знаменитым скандалом — публикацией о миллиардах Черномырдина — и не менее знаменитым финалом: фактическим корпоративным захватом газеты, потерявшей в итоге свою независимость. Эту схватку Голембиовский не мог выиграть — против него играла не кучка обиженных газетой функционеров, а сросшаяся с беспринципным молодым бизнесом власть. Конечно же, самым тяжелым испытанием для Несторовича стала потеря людей, которым он искренне и незаслуженно долго доверял. С ним многие потом пытались как-то объясниться, но Игорь не выяснял отношений ни с кем — просто перестал общаться.


* * *

Я еще не вполне научился писать о нем в прошедшем времени — не сразу получается. Хотя у многих стало получаться без труда, причем уже давно. Как человек с чуткой душевной настройкой Игорь этот переход с "есть" на "был" по отношению к самому себе застал и исправно отмечал. Но он его не сильно задевал — больше забавил. Страна становилась другой, а Игорь был прежним. Он не изменил себе ни разу и всегда оставался свободным.

У Несторовича было два дня рождения. Один по паспорту (в начале сентября), другой настоящий — в конце августа. В августе мы и виделись в последний раз. Поднимали традиционные тосты: за успех нашего безнадежного дела и за одного в поле воина — за него. Он отвечал любимым "не обольщайтесь" и гладил свою единственную заграничную собственность — привезенного из Парижа такса Жака...

Комментарии

обсуждение

наглядно

Профиль пользователя