Спектаклем, поставленным Морисом Бежаром, специально для нее, Майя Плисецкая отметит свое семидесятилетие. Свою первую роль в Большом она станцевала 52 года назад.
Как всякой настоящей женщине, ей претят круглые цифры и памятные даты. Ее мало волнует прошлое, с которым она с лихвой расквиталась на страницах собственной книги и не очень-то интересует настоящее, о котором она отзывается с насмешливой и злой пренебрежительностью. Время, в котором не нашлось места для Плисецкой — плохое, неправильное время.
Его следует вычеркнуть, как вычеркиваешь ненужный тебе телефон. Своим отъездом Плисецкая проделала со всеми нами то же самое. Россия редко теперь значится в ее планах и маршрутах. Даже долгожданные перемены в Большом, за которые она сражалась столько лет, никак похоже не отразились на ее судьбе, ставшей за эти годы чем-то вроде балетной Эллиады.
Каждый ее юбилейный бенефис становился, кроме всего прочего, еще и битвой, в которую она вступала со всеми, кто не верил в нее, кто пытался ее запретить, кто предпочел бы увидеть Плисецкую в роли бывшей примы, утопающей в бенефисных букетах и славословиях ее прошлым заслугам. Но про заслуги свои она вспоминала, только когда надо было идти в очередной высокий кабинет прорываться на западные гастроли или пробивать новый балет. Об этом она достаточно подробно написала в своей книге.
Вспоминаю наэлектиризованный зал Большого в день тридцатипятилетия балетной карьеры Плисецкой, когда до последнего момента было неизвестно, разрешат ей станцевать бежаровские "Болеро" или нет. А балет был для нее и про нее. О женщине-идоле, женщине-маге, женщине, пробуждающей жизнь в сломленных, понурых, бессильных мужчинах. Это была ее тема, ее история, ее сюжет, который она излагала на языке идеально простых жестов, озвученных Равелем. Это было зрелище, невыносимое для взоров начальства — конечно, о включении балета в репертуар Большого не могло быть и речи.
"Болеро" в Москве показали один-единственный раз, зато разговоров и слухов было потом лет на пять вперед. Тогда же, вместе с "Болеро" она танцевала и "Айседору". На новую годовщину "Болеро" уже не было — была одна "Айседора": маленький пятнадцатиминутный спектакль о великой американке-босоножке, легендарной танцовщице ХХ века, переиначившей не только все представления об искусстве балета, но и привычные стереотипы буржуазного брака, успешной карьеры, счастливой семьи.
И снова в Большом ажиотаж, и к колоннам не подступись, а в зале такая тишина, какая раньше бывала только на эпохальных премьерах во МХАТе, и Плисецкая, великая Плисецкая в образе рыжекудрой богини, облаченная в античную тунику от Кардена, снова дает бой. Уже никто не помнил, сколько ей лет, никто не ведал, за что она борется. Только она и музыка, только пустая необъятная сцена, обступившая ее со всех сторон кромешной, ночной тьмой.
Сорокалетие своей балетной карьеры Плисецкая отметит одноактным балетом по Чехову "Дама с собачкой". Русская классика — это особый сюжет ее биографии. До этого были "Анна Каренина" и "Чайка", по-своему интересные и спорные интерпретации великой литературы, на которые Плисецкая отважилась с той же безрассудной решительностью, с которой в дни юности, пренебрегая законами тяготения, парила в своем знаменитом шпагатном жете. В этих балетах было мало танцев в привычном смысле, но много очень красивых поз, плещущих рук, трагических крупных планов. Плисецкая-актриса в какой-то момент сменила на подмостках Плисецкую-балерину. Подмену никто не заметил. В 80-е годы она фактически создала свой пластический театр и даже особый неповторимый жанр, который на жаргоне репортеров светской хроники, называется "gala". По сути это тот же юбилейный концерт со всеми атрибутами бенефиса. Но Плисецкая здесь — не просто бенефициантка и героиня, она — центр, смысл и оправдание всего представления. И главный номер программы — это ее поклоны.
О них написаны поэмы. Каждый раз это еще один спектакль, всегда неожиданный и новый. Вся переменчивость ее настроений, ее золотисто-карих глаз, ее распахнутых словно для объятий прекрасных, долгих рук выражаются в этих поклонах. Зал переживает магический миг, не сравнимый ни с чем, когда она в двух-трех позах одной улыбкой, одним только жестом возрождает у нас на глазах какой-то почти языческий ритуал. И сама она на фоне сверкающего занавеса, советского герба на портале и вызолоченных стен выглядит маленьким, тонкоруким идолом. Так было в дни ее главных премьер, когда она была признанной примой Большого, так остается и поныне, когда она здесь стала редкой гостьей.
Последний раз она танцевала в Большом в октябре 1993 года. Плисецкая мужественно одолела не только все баррикады на пути от ее дома до театра, но и малодушие западных коллег, испугавшихся очередного российского путча и переиначила на ходу развалившуюся программу юбилейного представления. По традиции показала новый спектакль — балет на музыку Родиона Щедрина "Безумная из Шайо", в котором предстала в образе одинокой странницы, эмигрантки, королевы в изгнании.
В сущности таковой она должна ощущать себя и в жизни.
Думаю, что и нынешний ее юбилей, и очередной подаренный ей Бежаром балет подтвердят: Плисецкая не меняется, хотя вокруг изменилось все. Этот новый балет похож и не похож на то, что ставил прежде для нее знаменитый мэтр из Лозанны. Можно, конечно, вспомнить "Леду", о которой московские зрители знают, увы, понаслышке.
Тот же загадочный Восток, те же японские мотивы, та же тема непостижимой женской натуры, опасной и даже гибельной для всего мужского племени. Острая новизна балета "Куразука" в том, что Плисецкая, оставаясь в привычном амплуа vamp, как бы доводит свои прошлые сюжеты до логического финала. Ее новая героиня — это Одиллия, сменившая агатовую пачку на черный мужской фрак, это женщина-маг из "Болеро", спустившаяся на грешную землю, это постаревшая Кармен, мстящая за свою загубленную молодость. Больше всего ее танец похож на молчаливый диалог с собственным прошлым и своей памятью. Бедный Патрик Дюпон, солист и многолетний премьер Гранд Опера, согласившийся стать партнером Майи, оказался в затруднительном положении. По хореографии он танцует несравнимо больше ее, но главной остается Плисецкая, даже когда сидит неподвижно в углу сцены. Его танец — это одно сплошное усилие и мука. Ее присутствие — это магия и загадка, разгадать которую не удавалось еще никому.
СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ