В четверг исполнилось пять лет со дня смерти Сергея Довлатова. За это пятилетие он превратился из фигуры, известной лишь небольшому кругу обладателей зарубежных изданий и слушателей "Свободы", в самого читаемого русскоязычного литератора. Нью-йоркский журналист АЛЕКСАНДР БАТЧАН, бывший сотрудник довлатовской газеты "Новый американец", вспоминает.
С наступлением перестройки, когда из России хлынул на Запад поток долгожданных гостей, Нью-Йорк наводнили персонажи довлатовских рассказов и записных книжек. Довлатов принимал прототипов своих баек со свойственной ему щедростью: водил по ресторанам, дарил подарки, устраивал и вел их творческие вечера. Самому Довлатову так и не довелось побывать в России.
Когда мы в начале восьмидесятых работали в "Новом американце", Довлатов часто в колонках обращался к своим друзьям по ту сторону "железного занавеса". Мне казалось, что это чисто литературный прием. Как бы он ни тосковал по своему ленинградскому окружению, он тогда вряд ли рассчитывал, что когда-нибудь воссоединится со своими друзьями и знакомыми. Мы все тогда в "Новом американце" ориентировались не столько на читателя, его эмигрантский быт, вывезенные из СССР политические и культурные симпатии и антипатии, сколько на саму Америку, точнее, на потрясший нас с первого дня приезда Нью-Йорк. Мы были уверены, что советская власть — это тысячелетний рейх, и нам ужасно повезло вырваться из Союза. Мы испытывали чувство страха за тех, кто остался там, и признательность к приютившей нас Америке, которой, казалось бы, до нас не должно было быть никакого дела. Мы жили так два года, пока не распался довлатовский "Новый американец".
Конечно, я обобщаю, пытаясь выделить то, что нас объединяло в "Новом американце", то, что побудило нас создать свою газету, а не пытаться зарабатывать на жизнь публикациями в тоскливо-провинциальном "Новом русском слове". На самом деле все мы были людьми разного возраста, разных способностей в адаптации к новому обществу, языку, культуре. Довлатов, несмотря на то что он получил признание уже в Америке, был в большей степени привязан к своему прошлому, чем многие из нас. Ведь для него, как и для Бродского, Ленинград был больше, чем место жительства, которое удалось сменить на лучшее. Для Довлатова Ленинград, Таллинн или лагеря, где он служил, были не только географией и биографией. Это был мир, в котором жили герои его книг, мир, в котором существовала, несмотря на все гонения, великая литература. И даже когда его книги заполонили персонажи американской жизни, прототипов которых можно было встретить на нью-йоркских улицах, все равно его российские герои не оттеснялись на второй план. Довлатов, наверное, стремился достичь в литературе того, что было невозможно в жизни — в те годы, во всяком случае: совмещения российского и американского планов. В этом, наверное, заключался поразительный психотерапевтический эффект его творчества для всех нас в Нью-Йорке: Довлатов в своих повестях, рассказах, колонках редактора, записных книжках создал единое пространство. Таким образом, к Довлатову вполне можно применить высокопарную фразу "он работал на будущее". Когда за пределами России оказались сотни тысяч человек, считалось, что они и их бывшие соотечественники находятся в абсолютно несовместимых мирах, причем и эмиграция и метрополия каждая полагали, что они-то живут, а вот те, другие, пребывают в загробном мире. Довлатов, посмеиваясь и над теми и над другими, показывал, что люди есть повсюду, что куда бы они не забирались, какие бы идеологические одежды не примеряли, как бы не отличались их заработки и быт — они все равно едины.
Парадоксально, что это американские читатели смогли оценить десятью годами раньше русских. Помню, как в начале восьмидесятых годов Довлатов попросил меня в качестве переводчика сходить с ним в журнал "Нью-Йоркер", где ему предстоял разговор с Вероникой Генг, редактором английского перевода одного из его рассказов. Меня поразило то внимание, с которым относились к Сергею, который тогда даже не мог объясняться по-английски. После этого визита "Нью-Йоркер" начал один за другим помещать рассказы Довлатова. Как признавался в письме к Довлатову Курт Воннегут, ему не удалось продать ни одного рассказа этому журналу, а вот Довлатов смог. Дело в том, что авторам "Нью-Йоркера" и его читателям в те годы была свойственна ироничность, насмешливость, отстраненность от сиюминутных политических страстей, в общем, некоторый дендизм. Поэтому, обнаружив подобные черты в русском писателе, от которого было принято ожидать грозных обличений, апокалиптических предсказаний, указаний "как надо", "с кого делать жизнь", американцы полюбили его. Ведь в Америке по-прежнему самый популярный российский писатель — Чехов, а не Достоевский и не проживший здесь двадцать лет Солженицын. Так что Довлатов в "Нью-Йоркере" стал "нашим". И мне кажется, что именно за самоиронию, скептицизм и терпимость его сейчас по достоинству оценили в уставшей, идеологизированной России. Оценили прежде всего по его радиопередачам, звучавшим в популярной программе радио "Свобода" — "Бродвей 1775" (это был тогдашний адрес нью-йоркского бюро). Именно Довлатов предложил это название.
В 1991 году в России начали одна за другой выходить книги Довлатова. Постепенно он превращался в культовую фигуру. И вот уже во МХАТе идет пьеса "Новый американец", где мрачный Сергей ходит по сцене в расстегнутом мятом плаще, хлещет водку и грустит по России. Да что там спектакль. Очень хороший номер петербургского журнала "Звезда", посвященный Довлатову и подготовленный его друзьями, напечатал без тени шутки подборку стихотворений под заголовком "Любимые стихи Сергея Довлатова". Среди любимых — Пушкин, Бродский, Мандельштам. Под стихотворением Мандельштама помещена фотография Довлатова. Кавказская внешность Сергея напоминает о "любимых стихах товарища Сталина". Из этой же "Звезды" я узнал, что один из ее авторов, писатель Валерий Попов — "лауреат петербургской литературной премии имени Довлатова за лучший рассказ 1993 года". Представляю, как бы на это отреагировал весьма щепетильный Довлатов, на творчество которого рассказы Валерия Попова оказали бесспорное влияние.
Я разделяю опасения моего товарища Саши Гениса, который пишет в "Звезде", что Довлатова в России могут принять за хохмача-эстрадника, перепутать его простоту с поверхностностью. Судя по моим наблюдениям, это уже происходит, и для многих Довлатов — эдакий Ильф-и-Петров с Брайтон-Бич. Отчасти такое восприятие его творчества и привело к тому, что Довлатова в России сейчас читают все. И, как правило, принимают все, что написал Сергей, за чистую монету. Например, считается, что, повествуя о прогоревшей русскоязычной газете в Нью-Йорке и ее незадачливых сотрудниках, Довлатов действительно ставил перед собой цель изложить для потомков историю "Нового американца". Но для того, чтобы по-настоящему получить удовольствие от довлатовской прозы, нужно уметь оценить постоянную у Довлатова игру реальности с вымыслом, в центре которой он сам — писатель Довлатов и литературный герой, которым он прикрывается, то целиком сливаясь с ним, то от него отталкиваясь. Даже тем из нас, кто знал его хорошо, порой тяжело было уследить за всеми перипетиями этой игры и точно указать, где начинается вымысел и начинается документальный рассказ. Но для самого писателя не это было важно. Жизнь — его и его близких — была для него материалом, из которого он лепил своих героев и делал это довольно бесцеремонно. Поэтому когда в Москве меня спрашивали, почему в такой-то вещи Довлатов сказал то-то, я чувствовал, что превращался в персонажа Пиранделло. На самом деле, пытался я объяснить, чтобы читать Довлатова, вовсе не нужно знать прототипов его героев, не нужно быть посвященным в печальную историю "Нового американца", которая может служить наглядным пособием для молодых российских журналистов. Довлатов интересен не как летописец похождений русских в Нью-Йорке 80-х годов, но как писатель, пытавшийся разработать максимально простой, точный и лаконичный язык для передачи психологических нюансов повседневной жизни, в какой бы стране она ни проистекала и какими бы заурядными ни казались ее действующие лица.