И даже вводка (то есть на профессиональном языке вступление) к статье — больше, нежели просто вводка, которая предназначена бесхитростно дать ответ на вопросы — что? где? когда? Вместо того, чтобы проинформировать о содержании сочинения, вводка вполне может содержать самые общие сведения и оказаться выдержанной в духе философского трактата.
Наша текущая журналистика, безусловно, национально самобытна. Хотя она и ведет начало скорее от "Северной пчелы", позже она сбилась на путь "неистового Виссариона", который, имея в виду запутать цензуру, выбирал предметом повествования одно, а писал совсем про другое. Цензуру отменили, но традиция русской либеральной статьи жива.
Все полосы в периодике и ежедневной прессе оснащены отдельными титулами, сами материалы пышно обставлены заголовками, подзаголовками, так называемыми нулевыми титулами. Пришло это из Америки, где газеты издаются на десятках полос и не предназначены для чтения "насквозь". Рубрики и титулы имеют в американском случае смысл оглавления и каталогизации, облегчая труд читателя. Наши издания не требуют такой системы рубрикации, поскольку более тощи, но даже четырехполосные газеты упорно ее воспроизводят. Названия рубрик выбираются максимально общо, по-видимому, чтобы не связывать редакцию излишними обязательствами быть поконкретнее: "около", "бинокль", "между тем", "аквариум", "смотрины". И если читатель по наивности решит, что в одном случае ему расскажут нечто из жизни рыб, а в другом — о светской помолвке, то ошибется; в рубрике "аквариум" будет как раз про светские новости, а в "смотринах" — не про невесту, а — про театральные постановки.
Игру с читателем, которого рубрики просто водят за нос, продолжают заголовки. Правила просты: это может быть скрытая цитата, оксюморон, аллюзия на давнюю шутку или банальный каламбур. В подавляющем числе случаев название тоже не раскрывает карт автора и скорее затемняет, а не обнажает его намерений — о чем пойдет речь, останется непонятным. Ведь цель не облегчить читателю жизнь, а заинтриговать, заставить его погрузиться в сочинение и проникнуться пиететом перед интеллектом журналиста. Читателю еще повезет, если после названия и перед вводкой он не обнаружит одного-двух эпиграфов, как в классической поэме. А если их два, то они почти наверняка будут противоречить друг другу, словно иллюстрируя диалектичность бытия и мира вокруг.
Вводки или лидер-абзацы обычно набраны жирно и крупно. Типичный их образец, например, такой; "Если не весь мир, то Россия — театр, и все мы актеры. Улицы, площади, Кремль, парламент. Правые, левые, центристы, недоумки и умники". Этот философский зачин мог бы предварять политологическую книгу или том мемуаров народного артиста, но следуют за ним скорее всего полтора десятка строк о театральной постановке.
Впрочем, короткие заметки, рецензии и репортажи пишут рядовые журналистской службы, тогда как офицерский состав специализируется на "проблемных" статьях и обзорах. Чаще всего такая статья почти без разгона устремляется ввысь, как готический собор, избегая мелководья конкретики. Здесь уместно вспомнить давнюю историю о том, как советский и французский журналисты одновременно написали материал о достижении хирурга, пришившего собаке вторую голову, и собака лакала и лаяла двумя головами одновременно. Советский автор начал в том духе, что, мол, все мы в детстве читали сказки. Потом, натурально, следовал пассаж о драконах и Змее-горыныче, и где-то к середине все-таки поминалась несчастная собака и ее создатель. А француз начал так: "Я оказался в лаборатории профессора такого-то, мне навстречу вышла собака с двумя головами".
Наш отечественный брат-журналист, как правило, убежден, что его соображения по поводу спектакля, научного открытия или политического события заведомо важнее и содержательнее, чем сам спектакль, открытие или событие. Во многом именно поэтому, а не из-за цензуры или злой воли редакторов, мы продолжаем жить при информационном дефиците. Если информацию не ценят те, кто с ней работает, а две трети газетных полос занимают рассуждения, то как может быть иначе.
Впрочем, помимо интеллектуального блицкрига, который начинается уже во вводке, авторы применяют и более тонкие приемы. В ход идет красноречие и эрудиция, и не нами сказано, что мысль есть кратчайшее расстояние между двумя цитатами. Текущая журналистика эту мудрость без устали иллюстрирует. Причем цитируются в большинстве случаев не статьи коллег с целью, скажем, конкретно-полемической, а авторы, как правило, экстравагантные. Причем без полемики не обходится, но задор направлен поверх голов, а ирония целит в какого-то невидимого оппонента, и часто создается впечатление, что этот неведомый собеседник — сам демиург нашего несовершенного мира. И, конечно же, здесь обидно понижать планку, когда можно запросто и на равных говорить не просто с городом и миром, но с самим создателем.
В том, что эта манера размышления и ведения разговора придумана на Руси не вчера, легко убедиться, открыв любой роман Достоевского. Там тоже "русские мальчики" в своих монологах лишь по видимости отталкиваются от каких-либо житейских обстоятельств. Но сказав несколько слов — у забора, в гостях, в трактире — о том, скажем, дала Грушенька или не дала, стремительно воспаряют и, глядишь, уже вот-вот окончательно выяснится, есть ли бессмертие души да и сам Господь Бог.
Технология производства этих монологов со времен Добролюбова и Писарева не претерпела существенных изменений. Пусть редактор, цензура, профан-читатель полагают, что читают статью о снабжении пресной водой Крымского полуострова, автор-то знает, что пишет он о последних вопросах бытия и по возможности сейчас же найдет ответы на все сразу. Полноценная русская статья, таким образом, пишется обо всем сразу, и можно лишь пожалеть читателя, скажем, "Нью-Йорк таймс", который из отчета о выставке концептуалистов никогда не узнает, что есть на самом деле Искусство, из заметки о заседании Думы не поймет, кто есть кто в подлунном мире и куда идет развитие цивилизации, а из рецензии на спектакль не почерпнет сведений космогонического характера...
Не нарушая традиции, приведем напоследок цитату — из статьи Осипа Мандельштама 1929-го года под названием "Веер герцогини": "Она (критика — Н.К.) высокомерна, снисходительна, покровительственна. — И дальше. — Но не ее дело ставить отметки, раздавать знаки отличия, премировать, заносить на черную доску. Она прежде всего осведомитель — информатор общественного мнения. Она обязана описать книги, как ботаник описывает новый растительный вид, классифицировать, указать место в ряду других книг". Вместо "критика" здесь нужно бы поставить "журналистика", вместо "книги" — все что угодно, любое явление жизни и культуры. Об остальном, если заинтересуется, читатель самостоятельно узнает, открыв "Братьев Карамазовых".
НИКОЛАЙ Ъ-КЛИМОНТОВИЧ