Выставка живопись
Фото: Евгений Павленко, Коммерсантъ / купить фото
В Государственном Русском музее открылась выставка "Василий Кандинский и Россия", приуроченная к 150-летию со дня рождения художника. Юбилейный пафос, участие десятков разных музеев (от Москвы и Петербурга до Красноярска и Владивостока), привлечение частных коллекционеров с незаезженными другими выставками работами, включение в экспозицию полотен Ларионова, Гончаровой, Поленовой, Рериха, Явленского и других явных и совсем не явных "попутчиков" Кандинского делают этот проект произведением сложносочиненным и иногда трудночитаемым. Продраться через лес смыслов попыталась КИРА ДОЛИНИНА.
"Это очень странное место",— подумала я, как та Алиса, и нырнула внутрь. Я шла на выставку Кандинского. Я точно знала, что должна там увидеть его ранние и зрелые работы (слухи о том, что работы дали и Третьяковка, и Эрмитаж, ходили давно). Я предвкушала зрелище особое — последняя солидная монографическая выставка Кандинского в России была аж в 1989 году, и в общей нашей не бедности, но разобщенности вещей и знания о художнике даже встретившиеся на несколько месяцев в Москве "Композиции" N6 и N7 (из ГТГ и ГЭ) уже преподносились как значительное событие. Но то, что ожидало меня в Корпусе Бенуа, было "страньше" любых моих ожиданий.
Главный совет: прочтите название выставки наоборот — получится "Россия и Василий Кандинский". Так будет точнее. Потому что сначала экспозиция оглушит вас прялками, санками, сундуками, самоварами, лукошками, полотенцами, резными дверцами, лубками, красными петухами, жар-птицами, солярными орнаментами и деревянными лошадками. Кандинский будет вещать вам со стен цитатами из своей книги "Ступени" (1918) про то, как на месяц сходил в народ: "Я въезжал в деревни, где население с желто-серыми лицами и волосами ходило с головы до ног в желто-серых же одеждах или белолицее, румяное, с черными волосами было одето так пестро и ярко, что казалось подвижными двуногими картинами". Вы поймете, что все эти прялки есть иллюстрация к факту прямой связи художника с народным искусством. Но иллюстрация на первый, самый большой зал? Сильный ход.
Во втором зале Кандинский опять же будет присутствовать почти только буквами: символистский, национально-романтический период русского искусства, который боком задел и его, представлен тут вездесущим Рерихом, специализировавшимся на апроприации древнерусской образности, и сюжетами Дмитрия Стеллецкого, сказками Елены Поленовой, Бориса Анисфельда и даже тут сюжетно (но не формально) совсем не офранцуженного Константина Коровина. Дальше будет сам Кандинский — его много, он разный, повешен тесновато.
Такая арт-подготовка вполне способна убедить в том, что связь Кандинского с русским народным искусством чрезвычайно сильна. Вот только нет уверенности, что этот тезис нуждается в таком сложном доказательстве. Кандинский сам писал об этом много и подробно. Купола, птицы Алконосты и московские церквушки на его полотнах наравне с принцами, рыцарями и баварскими крышами будут появляться вплоть до того, как и те, и другие не превратятся уже в чистую абстракцию. В 2005 году вышла монография Валерия Турчина "Кандинский в России", где и есть факты и интерпретации как о влиянии страны на художника, так и о деятельности художника на территории родной страны. То есть ровно о том, о чем нынешняя выставка.
Тогда почему вдруг выставка сделана именно так? Это, конечно, проект на экспорт — похожую по составу выставку Русский музей показывал год назад в Рио-де-Жанейро. Неадаптированный вариант тут не работает. Ведь самым главным ее сюжетом в глазах отечественного зрителя является не связь с прялками, а именно редчайшая возможность увидеть в одном месте столь внушительное количество работ Кандинского. Художника из первого эшелона модернистских гениев, которого тем не менее "читать" на родине так и не научились. Нам уже и Малевич ближе, чем вроде бы все про себя с юридической и немецкой дотошностью рассказавший Кандинский.
Его абстракция родилась не в наших равнинах, а на баварских холмах. Но так ли важна тут прописка? И надо ли доказывать, что "Россия — родина слонов", когда случай Кандинского как раз замечательно иллюстрирует прозрачность художественных границ в случае свободного обмена людьми и идеями. Кандинский в России был юристом и любителем искусства, в Мюнхене, 30-летним, его багаж и новые учителя сделали его художником и теоретиком. Возвращение на родину во время Первой мировой не было триумфальным: консервативные критики ругали его живопись за "неприятность", авангардисты были настолько заняты дрязгами между собой, что довольно быстро затерли приезжего гения. В 1921-м Кандинский уезжает из страны навсегда. Баухаусу он оказался нужнее, чем ИНХУКу, где бравые ребята во главе с Родченко этого буржуа и сухаря съели с потрохами. В России "на временном хранении" остались его работы, которые быстро были национализированы и которыми, собственно, мы теперь имеем возможность наслаждаться на этой выставке. Развод прошел более или менее мирно. Но тут, как и в семейной жизни, родители всегда остаются родителями, оспаривать это бессмысленно. И проблема "Кандинский и Россия" совсем не в лубках и жар-птицах, а в том, что потомки зачастую не в состоянии прочесть его картины. Ни по-русски, ни по-немецки. То есть надо начинать сначала — читать самого Кандинского. Он когда-то все всем честно пытался объяснить.