Премьера балет
Фото: Сергей Тягин
Накануне 313-й годовщины основания Санкт-Петербурга Михайловский театр показал мировую премьеру балета "Люблю тебя, Петра творенье!" на музыку Третьей симфонии Рейнгольда Глиэра в хореографии Лара Любовича. В Михайловском театре побывала ОЛЬГА ФЕДОРЧЕНКО.
Нынешний год богат на балетные буйства стихии: в начале театрального сезона в Михайловском поставили "Корсара", в котором в финале должна была быть морская буря с эффектной гибелью корабля, но решили обойтись без смертоубийства. В марте в Мариинском театре возобновили/переделали "Медного всадника" Ростислава Захарова и Юрия Смекалова со знаменитой сценой питерского наводнения 1824 года. Но тема воды оказалась неисчерпаемой, и вновь, спустя два месяца, Нева выходит из берегов — теперь уже в Михайловском при помощи сценографа Георгия Цыпина.
Американский хореограф славянских корней (у которого бабушка и дедушка родом с берегов Невы) Лар Любович сочинил весьма петербургский балет, без каких-либо примет обязательной русской духовности в виде крестьян, лаптей, березок и нескончаемых арабесков. Его замысел прост и смел: Пушкин, обросший знаменитыми бакенбардами, с растрепанной кудрявой головой, размахивая гусиным пером, сочиняет поэму "Медный всадник", выводит на подмостки героев, крутит и вертит ими, как ему вздумается, отправляет их на прогулку, заставляет объясняться в любви, отчаянно пытается помочь им во время наводнения и скорбно ищет их среди жертв катастрофы. Подобным приемом господин Любович возвращает нас (как и "Медный всадник" Мариинского театра) в эпоху советского балета, но в данном случае (и в отличие от спектакля Мариинского театра) к одному из его гениальных творцов — Леониду Якобсону и его балету "Клоп". Там тоже действовал поэт (Маяковский), который создавал персонажей, задавал им пластические темы, сводил друг с другом, женил, погружал в отчаяние и уничтожал.
Лар Любович позаимствовал идею Якобсона, только вместо политической балетной сатиры он сочиняет балетное эссе на тему "Медного всадника". Балет короток и летуч, как белая ночь, а герои утопают уже к концу первого действия, через 25 минут после начала. Собственно, сам сюжет (встреча--любовь--гибель во время наводнения) завершается уже в первом акте, а второй представляет жуткую макабрическую фантазию на тему сгинувшего в пучине вод города-призрака. Меньше всего балетмейстера интересуют повороты сюжета, добротное их истолкование, психологическая правдивость персонажей и обусловленность их поступков и действий социальной средой, в которой они существуют. В этом балете нет предыстории в виде основания Санкт-Петербурга и петровской ассамблеи, знакомства Евгения и Параши, нет грузно танцующей маменьки у маленького деревянного домика на Васильевском острове, нет заливисто хохочущих озорных девиц-подружек. Нет даже сарафанов, платочков и длинных кос! Зато есть кошмарный образ Петра I — черного человека, овладевшего городом после его гибели и принявшего жертвоприношение в виде Параши. Его появление во втором акте на сцене кошмарно и фантасмагорично: Медный всадник распадается на куски, и из каждого фрагмента статуи вылетают черные вороны, которые черным ковром застилают небо. Сначала они проецируются на задник, а затем материализуются в виде черных танцовщиков. Не то умноженный Ротбарт, не то батальон двойников есенинского "Черного человека", не то курсирующие по ночному Ленинграду черные воронки... Мертвая Параша является к потрясенному и с помраченным рассудком возлюбленному не в виде очаровательной наяды-русалки-сирены, прелестной романтической утопленницы, а монстром-зомби, тянущим скрюченные руки и спотыкающимся на согнутых ногах.
Хореография Лара Любовича не поражает, ее не назовешь танцевальным откровением. Балетмейстер умеренно балансирует между неоклассикой и свободной пластикой без излишней драматической и эмоциональной экспрессии. В хореографии нет традиционного балетного изящества и красивости, герои не бросаются навстречу друг другу, чтобы взмыть в зафиксированной на вытянутых руках поддержке и сорвать тем самым аплодисменты. Они — питерские фантомы, бродящие по улицам, одни из многочисленных призраков Петербурга, чьи тени наполняют и оживляют этот город. Их пластика летуча и эфемерна, нечаянна и намеренно лапидарна.
Пушкин Марио Лабрадора — питерский разгильдяй и раздолбай, насмешник и фавн Северной столицы в первом акте, во втором преображается в Харона, созывающего души умерших на питерский шабаш. Леонид Сарафанов в партии Евгения был жестко откровенен, представив своего героя одним из многочисленных юродивых города. Сложнее всего было Анне Кулигиной, героиня которой лишена какой бы то ни было самостоятельности и индивидуальности и которая плавно перетекает из рук Пушкина в руки Евгения и Петра Великого, чтобы в финале упокоить возлюбленного в объятиях под копытами бронзового властелина.
А что же наводнение? Было, да еще какое! Трехмерное благодаря графическим иллюзиям и инсталляциям Георгия Цыпина. Он с явным наслаждением утопил в Неве все архитектурные достопримечательности Санкт-Петербурга: величаво кружась, спускались на невское дно ростральные колонны, египетские сфинксы и Исаакиевский собор. Так что отныне в Петербурге есть возможность выбрать наводнение по душе!