9 мая в полдень во всех приходах и монастырях Русской православной церкви будет совершен заупокойный колокольный звон в память о людях, погибших в годы Великой Отечественной войны. Писатель Сергей Шаргунов — о непрерывности истории.
Фото: Василий Шапошников, Коммерсантъ / купить фото
Как-то на даче мы с маленьким сыном встретили ветерана. Сухой, с палкой, он передвигался по завалам теплого снега необыкновенно ловко. Спросил покурить, и, хоть у меня не было, завел разговор. О том, что недавно переехал сюда в Подмосковье из Ростовской области, что был ранен на войне… "Чуть без этого самого не остался", — оживленно показывал он на себя: на бедро, которое зацепил осколок, и на живот, куда спустя полтора года попала пуля…
— А война как? — громко и нелепо спросил Ваня.
Старик, даром что с палкой, мигом сделал снежок, кинул, промахнулся. Ваня заплясал на месте, зачарованный, не спуская с него глаз.
— На войне стреляй, — бормотал старик, комкая снег и криво пуляя этими слепками голых дрожащих пальцев. — Не успеешь… тебя… самого…
Ребенок радостно взвизгивал, уклоняясь от очередного хрупкого снежка, каждый из которых был и немощью, и жаждой жизни.
— А Суворов за вас? — выкрикнул он, приблизившись, явно подыгрывая, так что не попасть было нельзя, и старик попал — в плечо.
— Конечно, — отчеканил, подчеркнув букву Ч, и прекратил стрельбу.
Странный обряд длился минуту-другую. Мне показалось, это был лучший урок патриотизма. Наверное, потому что лучшая память о войне — нефальшиво-неформальна…
Для моего сына Советский Союз — уже что-то сказочное, как для меня царская Россия. То, что победили страшное зло, очень существенно, но от повторений и употребления по любому поводу, слово "фашизм" превращается в пресную жвачку, а зла и жестокости в мире по-прежнему до краев.
Вот почему, по-моему, так важно понимать, что та война была вспоминанием родства, возвращением — через кровь и пожар — почвы, судьбы, исторической преемственности. Вернули себе полнозвучный трагический вес слова "Отечество" и "русский".
Когда своя почва прочна под ногами, она притягивает близкие земли. Жители болгарского Пловдива раз за разом защищают каменного Алешу не только из-за конкретных обстоятельств отношений СССР и Болгарии, не воевавшей с нами и мирно сдавшейся, но и потому, что это просто памятник русскому человеку, а значит, наследнику тысяч добровольцев, которые в 1876 году пришли на выручку болгарскому и сербскому восстанию.
Мой дед, коммунист Иван Иванович, погиб в 43-м, мой набожный прадед Алексей Акимович напрасно ждал его в деревне с Георгиевским крестом за Первую мировую, моего отца, суворовца, Жуков гладил по сиротской голове…
Теперь-то мой Ваня в курсе, что Суворова не было под Сталинградом. Зато у них в третьем классе симпатичная ему девочка Даша думает, будто Жуков, Кутузов и Минин воевали заодно – "они же в народном ополчении". Ваня ее увлеченно разубеждает, а может и зря… В каком-то смысле она права. "Война народная" — это все про одну и ту же землю, которая продолжает дышать, пускай покрывают ее люди разных эпох, как травы, как листья, как теплый снег…
Принято ужасаться безграмотности новых поколений. Но историческая память стирается, да и детали истории, элементарные и сложнейшие, выяснить можно. Лишь бы дыхание длилось.