премьера балет
В New York City Ballet (NYCB) российский хореограф Борис Эйфман поставил балет "Мусагет" в честь столетия Джорджа Баланчина, основателя труппы и создателя американского балета. Премьеру в Нью-Йорке посмотрел МИХАИЛ Ъ-СМОНДЫРЕВ.
Под занавес юбилейного сезона NYCB предложил зрителям диковинное заокеанское блюдо, изготовленное по спецзаказу в далеком Петербурге. Борис Эйфман сначала поставил "Мусагет" на артистов собственной труппы, как это делает обычно, а готовый балет передал американцам. Для них такой метод оказался полной неожиданностью: прима NYCB Венди Виланд даже посетовала в интервью, что ей трудно натягивать на себя чужую роль — как перчатку, сшитую на другую руку.
Название балета отсылает к раннему шедевру Баланчина "Аполлон Мусагет", поставленному еще для антрепризы Дягилева. Но у господина Эйфмана протагонист балета — не солнечный бог, а сам Джордж Баланчин, хотя и не названный по имени. Все 50 минут представления он страдает, что неожиданностью не стало: в "биографических" балетах Бориса Эйфмана уже отмучились и Чайковский, и Мольер, и Спесивцева... Хотя в данном случае страдания совсем не вяжутся с образом Баланчина — джентльмена, сдержанного в проявлении эмоций, любителя и любимца женщин, знатока хорошей кухни и вин. В начале "Мусагета" герой страдает от болезни и старости, автор усадил его на табурет с колесиками. Этот образ смертного одра очень бы впечатлил, если бы не был позаимствован из миниатюры о состарившемся балетном артисте в инвалидном кресле, с грустной иронией и подлинным блеском исполняемой Михаилом Барышниковым. У премьера NYCB Роберта Тюсли роль страдальца тоже неплохо получилась. Герой интенсивно катается по затемненной сцене, мучается и вспоминает свою жизнь.
Сцена освещается, виден балетный класс. Танцовщицы у станка делают экзерсис, а герой нервно показывает им правильные движения, поправляет позицию ножек и тела, закатывая в экстазе глаза, как гимназист-подросток, когда рука (ох, не случайно) скользит по груди ученицы... Как и у классика в "Аполлоне", лирический герой Эйфмана предводительствует тремя музами, здесь — безымянными женскими персонажами, которые, впрочем, легко идентифицируются. Первая из муз — кошка Мурка, жившая в семье Баланчина (историческая Мурка была, правда, котом, получившим свое женское имя по недоразумению). Волею Эйфмана одна из лучших балерин NYCB, акробатически гибкая Венди Виланд изображает ручками кошачьи цап-царапки, сворачивается в морские узлы, ползает по телу героя. А тот вздергивает ее в воздух за шкирку, или таскает за вытянутую вверх ногу, или, лежа на спине, вращает ее тело на вытянутых вверх ногах подобно цирковым эквилибристам... Такое обращение с живым котом непременно вызвало бы протесты общества охраны животных, но кто защитит балерин? Впрочем, в одном из интервью госпожа Виланд призналась, что испытала облегчение, что ей пришлось играть кота, а не известную личность из окружения Баланчина.
Другим балеринам повезло меньше. Хорошенькой Александре Ансанелли досталась самая развернутая роль — второй музы, бойкой девицы, соблазнившей хореографа во время репетиций. Пара-тройка не слишком интересных, но очень страстных любовных дуэтов (мудреные верхние поддержки, вскакивания на спину и шею героя плюс цитаты из балетов Баланчина), между которыми балерина меняет розовенькую комбинацию (символ семейного счастья) на розовое же платьице (символ сценического успеха) и обратно. И снова драма: руки-ноги второй музы внезапно повисают, сама она обмякает на шее у героя, будучи уже не в силах спуститься с заковыристой верхней поддержки. И появившийся Черный человек увозит ее за кулисы на конце своего длинного, волочащегося по земле плаща (подобное использование верхней одежды не раз встречалось у Бориса Эйфмана). Этот эпизод намекает на несчастье, случившееся с женой Баланчина — балериной Танакиль Леклерк, которую настиг полиомиелит, сломавший ее жизнь и карьеру, и кажется сомнительным с позиции хорошего вкуса и такта.
После пронзительного соло героя с непременным катанием по сцене в его жизнь врывается третья муза, в которой угадывается последняя любовь Баланчина Сьюзанн Фаррелл (ее танцует роскошная Мария Ковроски). Здесь хореография становится совсем уж скудной. Запомнилась лишь попытка героя возбудить девушку особо изощренным способом — уложив ее на балетный станок и проводя ухом вдоль ее тела. Но тут станок ломается, превращаясь во фрагмент противотанкового ежа. Балерина исчезает в поисках лучшей доли, а одинокий герой в корчах и муках умирает на этом самом еже, как на кресте. Здесь резко меняется музыка: если все предыдущее шло под нарезку (тоже фирменный метод Эйфмана) из шлягерных вещей И.-С. Баха, то смерть героя озвучена грузинской песней.
В последнем эпизоде герой попадает в балетный рай. Ярко освещенная сцена, большой кордебалет, парадные пачки, в наличии все три музы в сопровождении благородных кавалеров. Тень протагониста в последний раз проходит между артистами, чтобы исчезнуть навсегда. А те под глубоко русскую мелодию "Во поле березонька стояла" танцуют беспомощное подражание знаменитых баланчинских финалов.
Далее — стоячая овация публики, подслушанная в зале оценка "гениально", прозвучавшая на русском языке. Ушедшие с "Мусагета" зрители, среди которых были замечены знаменитые баланчинские балерины, так и не высказались. Мнение критики разделилось. "Нью-Йорк Таймс": "блестящий и полный сюрпризов" (Анна Киссельгофф); "Нью-Йорк Пост": "великолепный и интригующий балет" (Клайв Барнс); "Нью-Йорк Обсервер": "немузыкально и вульгарно, низшая точка в истории труппы" (Роберт Готлиб); "Данс Вью Таймс": "обманчив, как дешевые духи" (Гиа Курлас). Насчет духов это точно: поздравительный букет, составленный господином Эйфманом, разит буквально наповал.