 |
ФОТО: ВАЛЕРИЙ ПЛОТНИКОВ  Первая фирменная климовская киноработа — «Агония». В ней режиссер (на фото вверху — Элем Климов и Алексей Петренко) обрел собственную режиссерскую оптику и опробовал парапсихологический метод работы с актерами (на фото внизу справа — Петренко в роли Распутина) |
Отец и сын
Родившийся в 1933 году Климов принадлежал к поколению детей войны. Его отец, партийный работник, был брошен на оборону Сталинграда. После XX съезда занимался в ЦК реабилитацией репрессированных. Придя в кино, парень с эмблематичным именем Элем мечтал поставить разоблачительный фильм о "Сталине внутри нас". К этой идее он вернулся гораздо позднее, задумав в разгар перестройки картину "Портрет в окошке",— имелось в виду популярное фото Сталина на ветровом стекле. В первом случае задумка пришла слишком рано, во втором — слишком поздно: тему уже растаскали спекулянты.
Отношения вольнодумца Климова с неоднозначно мыслящим, но все же номенклатурным отцом вряд ли были идилличны. Как и с учителями по ВГИКу — Ефимом Дзиганом и Михаилом Роммом. Тем не менее именно Ромм помог встать на ноги Климову и открыл путь в кино Тарковскому и Шукшину. А Климов после смерти Ромма оказался одним из тех, кто заканчивал его документальную эпопею "И все-таки я верю..." (1972). Жена Климова Лариса Шепитько тоже происходила из образцово советской семьи и среды, училась у Александра Довженко — так что оба они были дети советских традиций.
Но эти традиции мутировали. Сначала после сталинского малокартинья и застоя в кинематограф внесли жизнь фронтовики: Григорий Чухрай, Сергей Бондарчук. И тут же их стало подпирать поколение детей войны — Тарковский, Климов, Шепитько. Первая "новая волна" очень скоро стала казаться консервативной: ей ничего не оставалось делать, как влиться, интегрироваться во вторую, более радикальную.
 |
Комедия "Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен" бурлила сатирической злостью и черным юмором, однако ее концепция вполне отвечала коммунистической идеологии |
И другой фильм того периода — снятые на год позже по сценарию Александра Володина "Похождения зубного врача" — был достаточно невинен, хотя око цензоров усмотрело в нем ехидную пародию на советскую действительность. Картину объявили творческой неудачей — на самом деле она была переходной на пути Климова от лирики и сатиры к эпосу. Как был переходным и документальный опус 1970 года "Спорт, спорт, спорт", принесший режиссеру призы и большой прокат.
Хождение по мукам
 |
В "Агонии" Климов обрел свою режиссерскую оптику — широкоэкранную и иконографичную. Обрел сверхощущение физической реальности, опробовал парапсихологический метод работы с актерами: Алексей Петренко нигде потом не был таким колоритным и зловещим, Анатолий Ромашин — столь тонко и нервно рефлексирующим. "Агония" — последний фильм Климова, где присутствует трагикомедийное, эксцентрическое начало — в духе Булгакова и "пира опричников" Эйзенштейна.
С тех пор "легкая муза" совсем перестала окрылять режиссера. А после того как в 1981 году в автомобильной катастрофе погибла Лариса Шепитько, его жанр окончательно определился — трагический эпос. Климов и Шепитько шли разными путями в режиссуре, но их объединяла экстатическая религиозность, прежде всего художественная, и идея восхождения по духовной вертикали (последняя картина Шепитько так и называлась — "Восхождение").
 |
В безобидном фильме "Похождения зубного врача" цензура усмотрела ехидную пародию на советскую действительность |
При советской власти Климов успел снять еще один фильм — "Иди и смотри" (1985), мрачный и прекрасный, как античная трагедия. К тому времени лучшие мастера в лице Тарковского и Германа превратили образ войны из монументального в интимный. Климов, делая "Иди и смотри", вернул войне утраченную грандиозность. Но это грандиозность не батальной героики, а тотального безличного зла.
Гибель богов
В 1986 году Климов становится лидером кинематографической перестройки. Ее пафос был романтическим. Ее деятели взялись соединить несоединимое: провозгласили рыночную реформу в киноиндустрии и в то же время пытались возродить мечту революционного авангарда об идеальном искусстве и идеальном зрителе. Выступив в роли "народных мстителей" против партократии и цензуры, они полагали, что народ сделает свободный выбор, отвергнет развлекательное кино, а его кумирами станут Тарковский и Бергман. Для них стало полной неожиданностью, когда публика потребовала грубых зрелищ. Эту потребность кинематографисты удовлетворяли поспешно и неумело, и вскоре зритель вообще отвернулся от отечественного кино, предпочтя Голливуд, даже второсортный. Те же, кто остался патриотом, выбрали из советского арсенала не Шепитько и Муратову, а Данелию и Гайдая.
Но революция V съезда Союза кинематографистов СССР не была напрасной. Когда верхушка союза полностью сменилась, кинематограф освободился от догм и запретов. И эта революция обеспечила как минимум десятилетие почти неограниченной свободы. Как ею воспользовались кинематографисты, привыкшие к перманентному сопротивлению или попыткам обмануть цензуру,— другой вопрос. Почти все старшее поколение режиссеров, а за ним и среднее увязли в затяжном творческом кризисе. Исключения лишь подтверждают правило. А казус Климова словно нарочно был придуман для того, чтобы подвести черту под советским кино и принести его богам последнюю жертву.
 |
ФОТО: АЛЕКСЕЙ КУДЕНКО Будучи на самом верху перестроечной пирамиды, Климов первым почуял гниль в ее основе. И отошел в сторону |
Это единственный из заменитых кинематографистов, кто не поимел от перестройки никаких дивидендов — ни студий, ни домов, ни должностей. И он единственный, кто действительно пострадал как художник — а отнюдь не низвергнутые с пьедестала советские божки Бондарчук с Ростоцким. Те продолжали работать (хотя давно пережили свой творческий пик), но считали себя жертвами чуть ли не якобинского террора. Жертва Климова, находившегося на взлете, в апогее творческой формы, была абсолютно добровольной, а его выбор — свободным. Будучи на самом верху перестроечной пирамиды, он первым почуял гниль в ее основе. И не захотел участвовать в ее стремительном оползании в потребительство. Он остался идеалистом, и в царстве прагматиков ему было делать нечего.