Утопия подпольного человека

Что увижу -- все белое, будто слабая марля наброшена. Для того и зима -- только отбел иной белизны. Что ни отпил от жизни -- все ясная, целая. В социальном ничтожестве, в подлинной муке прохожего разве мы до последнего доведены?

Да и смерть не окончена. Для умершего свет продолжается: слой за слоем белила ему на зрачки аккуратная кисточка жестом наносит отточенным, но с чужим выражением жалости -- молодая такая старушка, ребенок почти...

Мне камня жальче в случае войны. Что нас жалеть, когда виновны сами! -- Настолько чище созданное нами, настолько выше те, кто здесь мертвы. Предназначенье вещи и судьба таинственны, как будто нам в аренду сдана природа, но придет пора -- и каждого потребует к ответу хозяин форм, какие второпях мы придали слепому матерьялу... Предназначенье вещи -- тот же страх, что с головой швырнет нас в одеяло, заставит скорчиться и слышать тонкий свист -- по мере приближения все резче. Застыть от ужаса -- вот назначенье вещи, Окаменеть навеки -- мертвый чист.

Людского хвороста вязанки. Мне пора давным-давно с толпою примириться и самому в себе толкаться и толпиться, да и душа созрела для костра.

Но встретится лицо -- не то, что лица. Придвинется Лицо -- что в озере утра всех серебристых рыб влюбленная игра, всех солнечных колес сверкающие спицы.

Тогда-то и себя увидишь, но вдвоем: над озером струится светлый дом, его зеркальный брат на круге зыбком замер...

Один во множестве и множество в одном -- два одиночества, две силы движут нами. Меж небом в озере и в небе небесами

есть как бы человеческий проем.