В Москве на 92-м году жизни скончался легендарный нонконформист, участник так называемой Лианозовской группы и Бульдозерной выставки Владимир Немухин.
Художник Владимир Немухин
Фото: Сергей Михеев, Коммерсантъ / купить фото
Владимир Немухин родился в 1925 году в деревне Прилуки Калужской области, куда потом, уже переехав в Москву, не раз возвращался отдохнуть и на этюды. В 1942-м он знакомится с Петром Соколовым, тихим мастером с обширными знаниями в области западного авангарда. Соколов знакомит начинающего художника с кубизмом, Ван Гогом и Гогеном. В 1956 году происходит еще одно судьбоносное знакомство, с Оскаром Рабиным, после чего эксперименты Немухина и его талантливейшей супруги Лидии Мастерковой оказываются в орбите так называемого Лианозовского круга (барак, в котором жил и выставлялся Рабин, находился в Лианозово, теперь на его месте многоэтажный дом). До американской выставки 1959 года Немухин — подающий надежды молодой художник, он пишет индустриальные пейзажи в духе поздних Лентулова и Осмеркина, работает плакатистом, в общем — близок к получению нормальной советской профессии. Оригиналы полотен абстрактных экспрессионистов в Сокольниках, однако, заставляют его, как и многих современников, переосмыслить взаимоотношения с натурой. Сделав несколько вещей по методе Джексона Поллока, разбрызгиванием, Немухин медленно вырабатывает свою тему и к середине 1960-х ее находит. Собственно, и сегодня при упоминании его фамилии многие вспомнят то ли абстрактные, то ли документальные композиции с тем или иным раскладом игральных карт.
Этот мотив, что называется, многоплановый. Случайностью художники по-настоящему заинтересовались в двадцатом веке. Дадаисты писали стихи, вытаскивая по слову из шляпы, близкий им Марсель Дюшан бросал кости, чтобы определить композицию коллажа. Потом композитор Джон Кейдж определял последовательность фрагментов в своих произведениях с помощью «Книги перемен». В фаталистической России Немухин выбирает карты, азартную игру с иллюзией личной ответственности, чтобы показать, как работает живопись в двадцатом веке, замершая между вещью и концепцией. Под определенным углом, однако, его карточные композиции — почти что реализм, даже с фрагментами ломберного стола, натюрморт в духе Давида Штеренберга или обманка, как у художников восемнадцатого века. Сейчас засаленные колоды ушли, кажется, даже из плацкарт РЖД, и главная тема Немухина выглядит еще и чем-то вроде декоративного витража, который можно разглядывать в поисках красивых комбинаций непонятных значков. К счастью, художник дождался масштабной прижизненной ретроспективы в прошлом году в ММСИ на Гоголевском бульваре — там стало ясно, что картами его интересы далеко не исчерпывались, была и абстрактная скульптура, и удачные попытки геометрической живописи.
В жизни он был мастером устного рассказа, даже байки, чаще всего — очень смешной и, как всякий талантливый артист, сохранял невозмутимое лицо в моменты, когда слушатели покатывались со смеху. Немухин блестяще изображал фининспектора, зашедшего в нему в мастерскую с предложением платить налоги с продаж иностранцам. Художник был тверд: разрешите мне повесить рекламную вывеску на Тверской — будут вам налоги. Его мудрая ирония простиралась не только на обстоятельства советской жизни, но и на ближайших друзей. С тем же артистизмом Немухин изображал, например, звонок Александра Глезера из Венеции в 1977 году, когда там на биеннале открылась выставка неофициального искусства, сделанная Глезером и искусствоведом Игорем Голомштоком. «Объясни! Объясни, что в твоих работах антисоветского!» — кричал Глезер, по воспоминаниям Немухина, а художник только руками разводил: да нет там политики и диссидентства, хоть тресни. По воспоминаниям концептуалиста Виктора Пивоварова, Немухин всегда говорил: «Мы не диссиденты, мы богема»,— отказываясь сопоставлять реальный риск отсидки, грозящий гражданским активистам, и профессиональные трудности художников, попавших в окружение простого и понятного официального стиля. Эта честность в Немухине сочеталась с олимпийским спокойствием относительно своего места в искусстве. Он знал, что его карточные расклады в истории наверняка останутся и будут еще долго завораживать новых Германнов.