Возобновление балет
Под занавес сезона Парижская опера возобновила балет Мориса Жарра "Собор Парижской Богоматери", поставленный Роланом Пети в 1965 году. В роли Квазимодо выступил 42-летний Никола Ле Риш — в последний раз перед уходом на творческую пенсию. Из Парижа — ТАТЬЯНА КУЗНЕЦОВА.
"Собор Парижской богоматери" отправили в Opera Bastille — этот огромный зал может заполнить только балетная классика, такая как спектакль Ролана Пети, поставленный для Парижской оперы почти полвека назад, показанный с тех пор 88 раз и возглавивший список национальных сокровищ ХХ века. Аншлаг был обеспечен тем более, что на 89-м представлении "Собора" роль Квазимодо — одну из своих коронных партий — исполнял Никола Ле Риш, последний танцовщик из блистательной плеяды "нуреевских звезд", каждая из которых упала со сценического небосклона в строго определенном законодательством возрасте — 42 года. Уход на пенсию всех этих уникальных и таких разных танцовщиков и балерин сопровождался стенаниями любителей балета: звезды закатывались в полном блеске мастерства, не растеряв ни физической формы, ни желания танцевать. Никола Ле Риш, универсальный артист, с равным совершенством танцевавший классику и авангард, Перро и Форсайта, Нуреева и Матса Эка, получивший звание "этуали" больше 20 лет назад, но до пенсии не замечавший своей "звездности", танцуя каждую роль как первую в жизни,— последний и самый любимый представитель "золотого поколения". Никто из французских артистов не сравнится с ним в даре потрясать людские сердца: ни у кого нет такой, почти животной, актерской органики, такого феноменального дара перевоплощения, такого полного погружения в жизнь своего персонажа.
Собственно, Никола Ле Риш не "типичный представитель" французской балетной школы. И внешне (широкоплечий, с сильными мышцами недлинных ног, с цепкой, но некрасивой стопой, могучим прыжком и бурным вращением), и внутренне (мощным открытым темпераментом и истовой искренностью актерской игры) он скорее напоминает лучших советских танцовщиков, недаром успел сверкнуть в коронных балетах Григоровича — и в "Спартаке", и в "Иване Грозном". Возраст, как это всегда бывает, сказался на его физических данных: уменьшился прыжок, сократился шаг. Так что партия Квазимодо — богатая в актерском плане, но не требующая классической чистоты и виртуозности — показалась наиболее уместной для прощания Ле Риша с публикой.
В спектакле Ролана Пети урод Квазимодо — главная партия: на премьере полувековой давности ее танцевал сам автор, подаривший своему герою три сольных монолога, лидерство в массовых сценах и лучшее адажио спектакля. Обойдясь без накладных горбов, Ролан Пети придумал для Квазимодо хромающую походку, задранное плечо и скрюченную руку; от пластических атрибутов уродства калека избавляется только в момент наивысшего счастья (в дуэте с Эсмеральдой) и в минуты наибольшего горя и ярости — когда убивает своего кумира, монаха Клода Фролло.
На прощальном спектакле Ле Риша Эсмеральды не было. То есть этуаль Элеонора Аббаньято, опытная холодная балерина с острыми мускулистыми ногами и маловыразительным лицом, добросовестно исполняла предписанные па, но оказалась не в состоянии изобразить положенные по роли чувства. Трезвая, распутная и волевая, ее героиня неосмотрительно соблазняла монаха, расчетливо предлагала себя аристократу Фебу, невозмутимо игнорируя проституток-конкуренток. И поверить в ее нежное сердце, проникшееся сочувствием к ничтожному горбуну, было решительно невозможно: самое большое — отстраненно-брезгливая любезность. Квазимодо пришлось отрабатывать за двоих: герой Ле Риша обожал цыганку с таким самозабвенным и робким восторгом, так бережно лелеял и так яростно оберегал, что половина зрительниц жаждала оказаться в ее незавидном положении. Более состоятельным оказался актерский дуэт с Жозюа Оффальтом в роли Клода Фролло: темпераментный монах, одержимый своей страстью, как проклятием, обращался с колченогим звонарем, как с цепным псом, встречая рабское обожание и звериную преданность.
Впрочем, партнерство с невероятным Ле Ришем — испытание для любого актера. Он никогда не тянет одеяло на себя, однако от него нельзя оторвать глаз. Не только во время главных вариаций: первой, когда из гущи пестрой толпы является это перекореженное забитое полуживотное с затравленным блеском в бегающих глазках, или последней, у исполинского колокола, когда могучий звонарь бьется о землю и взмывает в воздух в бешенстве от собственного бессилия. Каждую секунду спектакля Ле Риш проживает с такой запредельной полнотой и откровенностью, что смотреть на это почти больно.