Фестиваль танец
Фото: Коммерсантъ / Александр Миридонов / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Александр Миридонов / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Александр Миридонов / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Александр Миридонов / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Александр Миридонов / купить фото
Начавшийся 1 декабря XIII международный фестиваль театров танца ЦЕХ перешел в свою зарубежную стадию — голландскую, по случаю культурного года Россия--Нидерланды. Но даже для этой лидирующей в современном танце страны спектакль "Альфа-бойз" компании Club Guy and Roni исключительное явление, считает ТАТЬЯНА КУЗНЕЦОВА.
Компания Club Guy and Roni состоит из двух человек — израильтян Гая Вайцмана и Рони Хавер, известных у нас благодаря "Золотой маске", полученной за прошлогоднюю "Историю солдата" — в ней "играемая и танцуемая" сказка Стравинского была спроецирована на судьбу ветерана чеченской войны. Уже по тому спектаклю было ясно, что хореографы чертовски темпераментны, наделены профессиональной изобретательностью, мастерски владеют ремеслом режиссуры (редкость в современном танце) и умеют превратить танцовщиков в команду друзей-единомышленников. Собственно, Club в названии компании и означает, что на каждый свой проект Гай Вайцман и Рони Хавер, превыше всего ставящие личную свободу, приглашают не исполнителей, готовых подчиниться их воле, а равных и близких по духу соавторов — танцовщиков, художников, музыкантов со всего мира.
"Альфа-бойз", спродюсированный Grand Theatre Groningen (по каковому поводу на полу сцены начертана залихватская надпись по-русски "Из Гронингена с любовью"), имеет четкую гендерную ориентацию. Семеро мужиков разных возрастов, характеров и национальностей, которых трудно назвать успешными людьми, обитают в замызганном сквоте с рваными обоями, продавленным диваном, обширным буфетом и полупустыми бутылками по углам. Восьмой — музыкант и композитор Йенс Боттери — невозмутимо сопровождает безумные выходки и проникновенные признания своих дружбанов соответствующим ситуации грохотом или воркованием ударных, печальными стенаниями обычной пилы и запилами электрогитары — то буйными, то нежными. На сцене присутствует и неназванная в программке женщина; впрочем, полногрудая пикантная красотка всю вечеринку не встает с дивана в углу сцены, терпеливо перенося излияния или шуточки приятелей на периферии основного действия.
Впрочем, прочертить "основное действие" этой человеческой комедии, просчитанной и выстроенной с точностью до секунды, до миллиметра, но кажущейся упоительно раскованной импровизацией, так же невозможно, как выделить главную линию в многолюдной удавшейся вечеринке, где хохот перепархивает из угла в угол, а всеобщим вниманием завладевает то один, то другой харизматичный персонаж. В спектакле монологи каждого из фриков (а поначалу ничего другого нельзя сказать об этих парнях, меняющих женский вечерний сарафан и белоснежный парик на пристойную костюмную "двойку", шотландские юбки — на растянутые треники и сдирающих портки, чтобы явить миру трусы цветов любимых футбольных сборных) начинаются внезапно, и редко кому удается выговориться до конца. Сольную пластическую исповедь тут же подхватывают — высмеивают, профанируют или возводят до патетического манифеста — друзья-приятели, превращая одинокий голос в мощнейший энергетический выброс целого поколения.
Отнюдь не потерянного, хотя, конечно, едва ли кто-то из этих комплексующих, ерничающих, пьющих и дерущихся мужиков приносит деятельную пользу обществу и государству. Зато они естественны, искренни, открыты друг другу, им очень хорошо вместе; и в этом прямо-таки физически ощущаемом единстве, в этом наслаждении каждым моментом прожитой жизни и состоит сумасшедшее обаяние этого отвязного и лихого спектакля.
В "Альфа-бойз" танцы, пение, актерские монологи сливаются в единый сценический текст так же неразрывно, как неразделимо спаяны в хореографическом языке спектакля всевозможные стили — от капоэйры и брейка до классических антраша и канонов ортодоксального американского модерна. С той же неразрывностью, упоительной свободой и совершенством работают все семеро танцовщиков. И маленький толстячок в очках с явным академическим образованием и данными записного "классика" — крутым подъемом, идеальной выворотностью и отличным шагом. И неистовый латинос с пластилиновым телом и заразительностью, которой хватило бы на весь бразильский карнавал. И узкий, похожий на араба брюнет, легко завязывающийся узлом и умеющий передать смертельную зажатость одним движением лопатки. И два бритых молодца, сыгравшие, загнанные в ячейки буфета, одну из кульминационных сцен спектакля о тех жестких и тесных рамках, в которых общество держит индивидуума. И долговязый мужик с костистым телом, лицом сантехника и душой поэта, показывавший по ходу спектакля зрителям голую задницу, а в финале прочитавший по-русски трогательный монолог про синюю птичку, которую он прячет в своем сердце и выпускает на волю только по ночам.