Фестиваль театр
Фото: Коммерсантъ / Василий Шапошников / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Василий Шапошников / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Василий Шапошников
Чеховский фестиваль, проходящий при поддержке "Первого канала", банка М2М и Kia Quoris, представил на сцене Театра имени Пушкина спектакль знаменитого французского хореографа Жозефа Наджа "Sho-bo-gen-zo". Рассказывает РОМАН ДОЛЖАНСКИЙ.
Спектакль, придуманный и поставленный Жозефом Наджем для себя, своей партнерши Сесиль Луайе и двух музыкантов, трудно интерпретировать и бесполезно, в сущности, описывать. Да и непросто воспринимать. Но тревога и неудобство, которые испытываешь в зале, как и больше угадываемая, чем проявленная в спектакле, загадочная улыбка, остаются с тобой надолго. То, что делают на сцене Надж и Луайе, вряд ли можно назвать современным танцем. Безмолвная пластика двух актеров часто напоминает о пантомиме, иногда — о кукольном театре, а то и о мудреной методике какого-то специального тренинга, в основе которого наверняка лежит тайное знание или практика медитаций.
Названием спектакля стало заглавие главного труда Эйхэя Догэна, жившего в XIII веке японского мыслителя, учителя дзэн-буддизма. У "Себогендзо" есть разные варианты перевода, но все они связаны с понятием "сокровенного взгляда". Жозеф Надж наверняка воплотил в спектакле свои размышления о Японии и мечты о ней, но для зрителя, не столь глубоко погруженного в мысли об этой прекрасной стране и ее культуре, "японским" кажется лишь первый из составляющих спектакль нескольких эпизодов, да и то лишь потому, что в нем оба исполнителя появляются в традиционных масках, а Сесиль Луайе — еще и в кимоно.
Посреди сцены — строгая деревянная арка, задернутая черным, с двух сторон от нее — ширмы, состоящие из резиновых лент, и экраны, лишь ненадолго оживающие абстрактными картинами, напоминающими движение заряженных частиц в магнитном поле. По бокам — Жоэль Леандр с контрабасом и Акош Селевени с саксофоном и мудреными приспособлениями, из которых он извлекает необычные звуки. Инструменты кричат и плачут, протяжно ноют и вздрагивают, а музыканты то будто спорят и перебивают один другого, то друг друга поддерживают и подхватывают, как опытные джазисты. От сложения их усилий веет то холодом абсолютного небытия, то предчувствием суровой гармонии.
Нечто подобное можно сказать и о дуэте Наджа с Луайе. Конечно, рука хореографа узнается — персонажи похожи на оживших кукол, на загипнотизированных полуроботов, которые стремятся подчинить друг друга. Но в этих одновременно расслабленных и настойчивых движениях на самом деле скрыто немало страстей и сомнений. Да, в этом сюрреалистическом спектакле появляется реквизит — скомканная бумага, деревянные палочки, охапки сена, маленькая красная фигурка, которая повисает на черном занавесе и утаскивается за него прощальным жестом руки уже в финале,— но главным все равно остается напряжение между музыкой и телами. Вряд ли речь здесь идет "о мужчине и женщине" — скорее о творчестве и акте творения, о стремлении преодолеть самого себя и найти отражение в своем партнере, в конце концов, о невозможности полного перевоплощения и об изнеможении, которое настигает любого художника.
И здесь нельзя не сказать о существенном просчете организаторов фестиваля. Не мной первым отмечено, что Чеховский в этом году состоит по преимуществу из спектаклей зрелищных, демократических, адресованных не только знатокам, но и обывателям (это вовсе не упрек: скажем, постановки Робера Лепажа и Андреаса Кригенбурга никакой особой утонченности вкуса не требуют, но это их ничуть не компрометирует). Наверное, нынешний фестиваль — единственный в весенне-летней череде крупных международных театральных фестивалей, в программе которого нет ни одного спектакля, рассчитанного на заведомо немногочисленный круг ценителей: здесь сплошь большие сцены и большие залы.
Изящное и загадочное творение Наджа — именно то (не скрою, лично для меня отрадное) исключение из правила, которое предполагало более доверительный контакт с публикой. В каких-то других европейских городах у такого театра, может быть, и тысячи потенциальных зрителей, а в сегодняшней Москве, даже если это грустно признавать, лишь сотни. Выбор же Театра имени Пушкина в качестве площадки для запланированных четырех представлений привел к появлению огромного количества случайной публики, которая вела себя как матросы, зачем-то пришедшие на классический балет. К просвещению зрительских масс это никакого отношения не имело.