Михаил Куснирович

"За деньги я вообще мало что сделаю. За любовь — да"

Рубрику ведет Ольга Ципенюк

Про корни

Я в детстве ужасно боялся идиотского вопроса: "Кого ты больше любишь?" Тем более сейчас, когда прочесть интервью может только мама... Папы нет уже почти 7 лет, и я с каждым днем чувствую, насколько я папин сын. И, конечно, мамин — все вокруг это тоже знают и на себе очень чувствуют. Папа — инженер-строитель, мама — химик-технолог. Один дедушка — из Севастополя. Он был моряком, потом узнали, что его папа — шляпных дел мастер Михаил Куснирович, и ему пришлось уйти в Институт инженеров водного транспорта. Второй дедушка — из Одессы — серьезный экономист, финансист. Назывался "витаминный дед": приносил мне не конфеты, а апельсины и яблоки. Он прошел всю войну, а потом отсидел в сталинских лагерях с 49-го по 56-й. Вышел, с честью и достоинством жил, работал и меня учил жить. Я генетически очень многое от родителей и бабушек-дедушек взял. Сейчас иногда к зеркалу подхожу — особенно когда борода седая стала — и вижу, как оттуда смотрит папа мой...

Профессию я выбирал по маминым стопам. В те годы с моей фамилией это был естественный путь. С этим вообще связано одно мое неуютное... дурацкое состояние. Не то чтобы я стыдился того, что я — "лицо еврейской национальности". Но... дело в том, что я "по паспорту" — русский. Ну да, вот так получилось. Мой дед, Марк Михайлович Куснирович, который из Севастополя, был внуком николаевского солдата — "кантониста", отслужившего 25 лет в царской армии. Видимо, он был шепелявый, потому что правильная фамилия, конечно, Кушнирович. Он был крещен, мог не селиться в черте оседлости, и был записан русским. Ну а дальше уже всех записывали русскими — и дедушку моего, и папу. Когда мне пришла пора получать советский паспорт и в пятой графе необходимо было записать национальность, то, имея выбор из метрики, где папа — русский, мама — еврейка, я малодушно выбрал "русский". Объяснения могли быть разными — и то, что в институт поступать через полгода, и то, что советский мальчик, конечно, был пропитан русской культурой, литературой, и то, что я еще не точно знал, что бьют по морде, а не по паспорту. Хотя, надо признаться, что по морде так меня никто особо и не бил. Но мама на меня сильно обиделась. Видимо, до сих пор. И есть за что.

Про детство

Воспитывался я по-доброму и "по-требовательному". Мама глубокая и принципиальная, папа — эклектично-импульсивно-отходчиво-яркий. Бабушка, выпускница Ленинградской академии художеств,— директор Дворца пионеров Бауманского района города Москвы. Думаю, это кое-что объясняет. Я был единственным ребенком в благополучной семье технической интеллигенции.

За что я очень переживал? Например, сильно стеснялся, что картавлю и что петь не могу. Но при всей нашей семейности родителям ничего не рассказывал.

Помню, мне лет пять, я болею, и мама читает мне книжку про сороку-белобоку. И я спрашиваю ее: скажи, а вот твоя бабушка, она уже была дочка обезьяны? Ответа не помню, но мама у меня дарвинистка, с юмором, наверное, сказала, что через поколение назад уже были прабабушки, а не обезьяны.

Помню, когда я с папой советовался, последний раз — незадолго до того, как его не стало. Это было важное решение — мы готовились стать крупнейшим акционером ГУМа. Папа сказал: "Живи сейчас. Не жди",— я послушался, и мое детство закончилось.

Про учение

Я школу любил, и институт тоже, и даже детский сад. Я был бодрый, обаятельный, я был вожак. Я не дул в попу учителям. "Не дул в попу" — значит "не заискивал". Учился в обычной средней школе N 890 на окраине столицы, и родители часто говорили, что надо в специальную математическую меня перевести. Но я выигрывал олимпиады, ходил в кружки, играл в футбол и ни за что не хотел уходить из нашей школы. Никогда не был отличником, но троек почти не было: надо мной довлела ответственность — что скажет "княгиня Марья Алексеевна" — Эдит Иосифовна. Не то что я побаивался маму, скорее переживал. Меня не ругали, просто говорили: будешь дворником. Я, кстати, и был 3 года дворником во время учебы в моем любимом МХТИ им. Менделеева. Первая запись в трудовой книжке — дворник Большого театра Союза ССР. Мне очень хотелось водить в Большой театр девушку, за которой я ухаживал, сейчас мою жену. Но по специальности поработать не успел — страна поменялась совершенно. И инженеры химики-технологи стали невостребованными. Уверен — временно. Так что по образованию я химик (почти физик), а в душе — скорее лирик. Предприниматель, одним словом.

Про дружбу

Мои друзья очень разные — это такое органичное лоскутное одеяло, но самое важное — они все очень человечны. Они разного возраста, разного социального и профессионального положения. Есть знаменитые люди, а есть совсем непубличные. Из известных могу сказать, что Галина Борисовна Волчек очень близкий мне человек, и безвременно ушедший Олег Иванович Янковский тоже... А еще... здесь у меня есть в голове и душе список человек 100-120 членов большой семьи, номера телефонов которых я помню наизусть и могу этим воспользоваться в любое время дня и ночи. По какому-то номеру я соединяюсь несколько раз в день, по какому-то — несколько раз в год. Но получается это всегда легко и взаимно. Мне с этими людьми хорошо. Большое спасибо каждому. Предавали ли меня друзья — мне неизвестно. Я все время ищу оправданий, толерантно и терпеливо отношусь к слабостям других. К своим — нет. Дружба — умудренное состояние любви.

Про любовь

Мы с Моисеевой знакомы с моих 19 лет и с ее 17 — долгая взаимная жизнь... Я влюбился с первого взгляда, а потом "страдал" и ухаживал за ней 6 юных зим и лет. Сначала был период заинтересованного присматривания, потом, видимо, я оказался слишком занудлив... Повернуться ко мне ее побудило то, что я на пару дней стал "героем",— защищал юную демократию во время путча. Носил к Белому дому котлеты и противогазы. Накануне судьбоносной ночи заехал к ней на полчаса — типа "попрощаться", а через день рано утром, когда это все гротескно закончилось, она позвонила и сама предложила пожениться. Говорит: "Если ты так настаиваешь, можем завтра пойти в загс". Ну, тут я немножко "дал маму" — да... дал Эдит Иосифовну, то есть выдержал паузу и сказал: "Завтра понедельник, тяжелый день, давай послезавтра". И вот 21 год мы живем вместе, и счастье в том, что оба заинтересованы в этой жизни, жизни наших сыновей и родителей. Лукавят, что быть в одном деле — разрушительно для семьи. Просто надо чуть менее серьезно к себе относиться. Хотя я ничего не идеализирую. Мы можем поругаться. Она лидер, и я тоже лидер. А уж как моя мама Катю приняла! А Катя маму — да вообще ужас! Я только ушки пригибал, боже мой, куда я попал! Мама же тоже лидер, концентрированный. В чем-то сильнее меня — она-то в паспорте национальность не поменяла... Но сегодня Катя с мамой на высшем космическом уровне нашли волшебную середину по добрососедству и сотрудничеству (вот здесь я за собой греха не чую — не поддался ни в одну, ни в другую сторону: и мамин сын, и женин муж).

Про успех

Для меня успех измеряется не деньгами, а востребованностью. И если удается заинтересовать людей, близких, тех, кто мне важен, это большой успех. Может, у меня и есть враги, но я их не знаю и знать не хочу. Я никому, мне кажется, сознательно не сделал худо. В бизнесе как с игрушками: отняли у ребенка игрушку — он плачет. Вопрос ли это жизни и смерти? Нет. Но если я потерял игрушку — сам виноват. Не мальчик, который забрал, более сильный, это я слабый. И должен сделать максимум, чтобы этого не случилось, у меня ответственность перед теми, кто со мной. И перед теми, кто после меня. Поэтому я должен быть настолько тренированным, ну, или настолько фартовым, чтобы этого не произошло.

Про главное

Что для меня главное? Я люблю любить. Я хочу порадовать — сам от этого получаю большое удовольствие. Я совсем не люблю унижать, вот не люблю и все. Не могу возвышаться за счет унижения других. Что еще? Деньги нельзя считать главным — за деньги я вообще мало что сделаю. За любовь — да. Я готов за любовь терять деньги и делаю это регулярно. Да, любовь покупается. Но это тоже искренне. Я же не усладу хочу купить, а именно любовь. У меня нет иллюзий, что меня любят только за мои карие глаза. Но я не парюсь на этот счет: за деньги, не за деньги — это же только форма. Хорошо относятся, чувствуют себя сопричастными — ну и здорово. Вот и деньги пригодились. Вы что думаете, люди ко мне на работу просто так ходят и стараются? Конечно, есть в этом составляющая денег. Ну, то есть и денег тоже.

Про свободу

Я зависимый человек, я, безусловно, несвободен от всех тех ниточек, которые идут от других людей. Более того, находясь на верхнем участке служебной лестницы, я — самый зависимый из всех. Этот груз ответственности ограничивает такую... безбашенность. В этом смысле я, безусловно, свободен. Осознаю свою необходимость людям и их необходимость мне.

Если в связи со свободой говорить о том, что происходит сегодня, это реактивный механизм. И у власти, и у оппозиции. Реактивный, а не проактивный, не самостоятельный. Ну, годовщина всплеска вот этой... не гражданской активности — инфантильности. А как это еще назвать? Безответственная инфантильность кучки капризных людей. Они хорошие люди, может, талантливые, но несозидательные. Вот бывает — ребенок проснулся и без причины плачет. Мамы разные бывают: одна успокоит тихо, он и засопит; другая даст по попе, и он еще больше плачет. Но обе — матери, а мать не выбирают. И государство, если это Родина,— тоже мама. А у нас и с той и с другой стороны сейчас идет неосознанный рефлекс, на самом деле — неподготовленный, некреативный. От этого мне горько. Я прямо переживаю. Есть над чем работать. И Родине, и ребятам с девчатами.

По-моему, эти "вожди" на Болотной — провокаторы. То, что мой сын Илья туда пошел, я его за это уважаю. А за то, что перестал ходить, тем более. И про свободу слова так скажу — если ты ешь у государства с ладони, не смей его поносить. Созидай. Теория малых дел на практике. А хочешь писать в журнале, что тебе угодно,— купи журнал и там пиши. Мой работник не может сказать, что Max Mara — говно. Уволься — и говори, что хочешь. Но пока получаешь у меня зарплату, будь лоялен.

Про веру

Я — человек. И с детства запомнил, что это звучит гордо. В религии так не принято. Когда у меня еще не было ни жены, ни сына, если был соблазн сделать что-то не то, я говорил и говорю себе: а что я потом сыну своему скажу? И все, ничего такого не делал. Это не то чтобы вера, это такой определенный приемчик. Сейчас я допускаю, что есть Высший непознанный смысл. Получается, я — агностик. При этом я продолжаю бояться бесконечности, это недоступно для моего сознания. Может, я слишком рационален. Романтичен, но рационален. Я допускаю, что у многих вера — путь познания. Про церковь говорить не хочу. Я институт церкви отношу не к вере, а к форме общественно-социального государственного устройства, воплощающего те или иные интересы. Ни больше ни меньше. Видимо, молод еще — в людей верю. Важно не во что, а кому.

Про страх

Как и каждый, боюсь неизвестности. Вот этого "что будет, когда меня не будет?". Ну, наверное, боли боюсь. Когда боль у меня, когда она уже здесь — не боюсь, а когда у близкого человека рана — страшно. В кино на кровь или на шприц боюсь смотреть. Знаете, как можно похудеть? Много бегать и не есть. А можно пойти к доктору и сделать какую-то там операцию — желудок перевязать. И вот этого я, конечно, боюсь. И не иду. Хотя не то чтобы я от этого бегать начал...

Про деньги

Деньги — это только средство. Почему предприниматели строили больницы, театры, библиотеки? Да потому что их не любили за то, что они километрами железных дорог опутывали страну, километрами ткань свою ткали. А за больницу хоть немножечко, но любили. Пусть потом национализировали, но сначала любили. Нас же, неуспокоенных, не любят. Один из людей вышеупомянутого списка, Франко Дзефирелли, сказал мне: "Людей в очках — их не любят". А людям в очках хочется любви. Людям с определенным количеством денег и подчиненных тоже хочется любви. К сожалению, ценз обеспеченности делает людей серьезно закомплексованными... И по ту и по другую сторону ценза. Мне не нравится, что некоторые умные, талантливые люди не хотят заработать, а хотят все получить и поделить. Еще больше мне не нравится, когда люди не слишком умные и вовсе не талантливые хотят нахапать и свалить.

Про детей

Я пытаюсь детей учить тому, что такое хорошо, что такое плохо. Это все нормальные заповеди, это "позвони бабушке" и "ответь маме". Возможно, мои ожидания старшему сыну мешают. Он чувствует, что мы с мамой возлагаем на него очень большие надежды. Он же генетически ответственный человек. Его давит предопределенное положение, он просто жаждет самостоятельности. Я жду, что он переборет в себе лень и одновременно — желание развиваться вопреки.

Думаю, никаких уроков из воспитания старшего сына я не извлек, мне-то кажется, что я все делал правильно. А Илье наверняка нет. Он уже вырос — пусть он попробует извлечь уроки. Я в нем уверен.

Теперь очередь воспитывать младшего — Марка Михайловича. Ему пока еще нет и 3 лет, а он уже такой замечательный. Чудный шанс.

Про себя

Какой я? Высокий — сухопарый — блондин! Такой — какой есть. Мне кажется, что я нормальный. Правда, я по-человечески нормальный. А если в трех словах: хочу, могу, люблю. Живу.