Премьера опера
Мариинский театр представил третью в нынешнем сезоне оперную премьеру — "Пеллеаса и Мелизанду" Клода Дебюсси, одно из важнейших сочинений музыкального театра ХХ века, не ставившееся в Петербурге с 1915 года. Узнать символистский шедевр в спектакле Дэниела Креймера тщетно пытался ДМИТРИЙ РЕНАНСКИЙ.
Осевший в Англии американец Дэниел Креймер прочитал "Пеллеаса и Мелизанду" как разыгрывающуюся в условных урбанистических интерьерах психологическую — или, точнее, психопатологическую — драму, лишенную всякого ореола таинственности и каких-либо недосказанностей: поведение каждого героя оперы Клода Дебюсси режиссер с нарочитой подробностью мотивировал тем или иным душевным увечьем. Король Аркель у него, допустим, никакой не король, а выживший на старости лет из ума и теперь мнящий себя монархом отставной военный. Его внук Голо не столько ревнивец, сколько вуайерист, сладострастно следящий за сближением своего сводного брата и своей новообретенной невесты. Другому внуку, Пеллеасу, дедушка в самом начале спектакля дарит детскую игрушку — ему скоро пора уже будет переживать кризис среднего возраста, а он только и знает, что в промежутках между депрессивными и маниакальными фазами психоза инфантильно надувать губки. Неряшливо написанный портрет вырождающейся семьи дополняет малолетний правнук Аркеля Иньольд, обожающий, накрасив губы помадой, щеголять в женском платье и испытывающий серьезные проблемы с гендерной самоидентификацией.
Фото: Валентин Барановский, Коммерсантъ
Попав в столь болезненное окружение, изначально не вполне морально устойчивая юная Мелизанда — при первом появлении на сцене она, одетая в высокие грубые ботинки на шнуровке и изрядно потрепанное кружевное платье, выглядит ставшим жертвой молодежной субкультуры отпрыском благородного семейства — сначала не сопротивляется облачению себя в смирительную рубашку, затем превращается в оперативно чахнущий овощ и через два с небольшим часа суетливо-вялого действия наконец гибнет в не предусмотренных ни композитором, ни драматургом продолжительных корчах. Нельзя сказать, чтобы этого момента в душе не приближал даже самый лояльный зритель: формула режиссуры Дэниела Креймера — вопиющая антимузыкальность, помноженная на восхитительное прямодушие карикатурных сценических ходов. Не нужно долго напрягаться, чтобы понять, почему обаятельному красавцу и превосходному баритону Андрею Бондаренко приходится изображать придурковатого, но не чуждого лирическим чувствам увальня — ведь Голо говорит про Пеллеаса, что он "немного странный". А если у Дебюсси поется еще и о том, что двое протагонистов выглядят "как малые дети" — значит, постановщик не преминет заставить их пускать бумажные кораблики.
Против символистской природы первоисточника автор спектакля не погрешил лишь в одном — неравнодушная к судьбе Мариинского театра часть премьерной публики покидала зал (в том числе и не дожидаясь конца представления) отнюдь не с гордостью за труппу Валерия Гергиева, после векового забвения вернувшего городу opus magnum Клода Дебюсси, а с чувством глубокого пессимизма, доходящего до отчаянья. Не слишком избалованный сотрудничеством с крупными театральными компаниями режиссер "Пеллеаса и Мелизанды" пополнил ряды профессионально сомнительных постановщиков, подозрительно частым в последние годы сотрудничеством с которыми Мариинка последовательно подрывает свою репутацию главного оперного дома страны. В позапрошлом сезоне Дэниел Креймер дебютировал в Петербурге "Замком герцога Синяя Борода" Белы Бартока, прямолинейно и поверхностно пересказав шедевр музыкального символизма шершавым языком плаката. Два года спустя в распоряжение господина Креймера предоставили другую символистскую вершину — и результат оказался едва ли не более плачевным.