Выставка скульптура
В Третьяковской галерее в Лаврушинском переулке открылась небольшая выставка Марка Антокольского (1843-1902): она заняла зал Николая Ге, освободившийся в связи с его ретроспективой на Крымском Валу. Лучшая коллекция Антокольского принадлежит Русскому музею, в Третьяковке же хранится всего 26 работ скульптора, но в экспозиции показывают только три — сейчас из запасников добавили еще дюжину с лишним. Внеплановому Антокольскому обрадовалась АННА ТОЛСТОВА.
Передвижник Ге уступил свое место непередвижнику Антокольскому по праву: хоть тот формально и не входил в Товарищество передвижных художественных выставок, но был идейно близок, обласкан Стасовым, поддержан Крамским и дружил с Репиным. Рядом с другом он теперь и оказался: из зала, в котором "Иван Грозный убивает своего сына", можно прямиком попасть в зал, где "Иван Грозный" (единственное произведение Антокольского, показанное на выставке передвижников) мучается совестью. Восторженный Тургенев сравнивал "Царя Иоанна Васильевича Грозного" (понравившегося Александру II, принесшего вольнослушателю Антокольскому, вопреки всем табелям о рангах, звание академика, имевшего шумный европейский успех, купленного и в Императорский Эрмитаж, и в Кенсингтонский музей — первая скульптура из России, приобретенная на Западе) с шекспировским Лиром и гудоновским Вольтером. Этот экземпляр статуи, по обыкновению многократно повторенной в разных материалах, был заказан лично Третьяковым. Тут Антокольский является нам в своем хрестоматийном виде: налицо и хваленый психологизм в трактовках исторических образов, и восхитительная техническая виртуозность, особенно заметная в обработке мрамора, который под его резцом весь дышит, колышется складками тяжелой шубы и шелестит ворсинками меховой оторочки, и порою утомительная детализация — так что можно рассмотреть всех дотошно воспроизведенных амуров и гиппокампов на подлокотниках и спинке царского трона, и в целом характерные для эпохи историзма исторические оплошности — вроде воткнутого в ковер на каменном полу и каким-то чудом стоящего стоймя царева посоха.
Фото: Денис Вышинский, Коммерсантъ
Из других работ исторического жанра на выставке есть маленькие, кабинетного формата бронзовые копии "Петра I" и "Нестора-летописца", каковых Антокольский, поражавший академических профессоров не только огромным талантом, но и фантастическим трудолюбием, наштамповал в промышленных количествах. В виде уменьшенной копии является и "Мефистофель", его "исповедь сына века" в мраморе. Зато в оригинальном размере представлены две крупные мраморные скульптуры, связанные с христианством и духовными исканиями, неизбежными для большого европейского художника того времени и, надо думать, особо мучительными для художника-иудея. Это "Христос перед судом народа", по выражению Тургенева, "вполне гениальная вещь", за которую Антокольский получил медаль на Всемирной выставке в Париже 1878 года и орден Почетного легиона. И "Христианская мученица (Не от мира сего)", работа 1880-х, так расстроившая Стасова тем, что скульптор встал "на чужой общеевропейский рельс", заделался аристократом и "перестал быть представителем темной массы, плебса, демократии, неизвестных личностей, взятых из будничной жизни".
Прочувствовать истинный аристократизм Антокольского в работе с материалом можно, пробежавшись по залам Третьяковки: никто из скульпторов России середины и второй половины XIX века не достигал такого гордого и уверенного в себе мастерства. За этот певучий, прозрачный и легкий мрамор Антокольскому прощаешь все прелести натурализма — вроде голубя, кровожадно приглядывающегося к мухе на подоле платья ослепленной "Мученицы". А вот что до "быть представителем темной массы", так Мордух Антокольский — младший сын виленского трактирщика, в детстве знавший одни побои, нищету и тяжкий труд, в Императорскую академию художеств взятый лишь вольнослушателем ввиду еврейского происхождения, вечно загруженный заказами на портреты и надгробия, полжизни проведший за границей, в Италии и Франции, по причине слабого здоровья и крепкого антисемитизма в России (он был "любимцем" черносотенной прессы),— всеми силами старался из этой массы вырваться. Добрая половина экспонатов здесь портреты членов семейств Поляковых и Гинцбургов, покровителей Антокольского, помогавших ему и из любви к искусству, и из национальной солидарности.
Фото: Денис Вышинский, Коммерсантъ
Центральное произведение на камерной третьяковской выставке, не очередная авторская копия, а уник,— это гипсовый горельеф "Нападение инквизиции на евреев в Испании во время тайного празднования ими Пасхи", один из вариантов так и не завершенной композиции, над которой Антокольский начал работать во время учебы в Академии художеств и продолжал до самой смерти. Вещь эта восхитила Стасова, немедленно увидевшего в ней политический подтекст и критику русификаторской политики царизма, революционным пафосом, а могла бы восхитить формой. Горельеф — с его сложной перспективой, с композицией, завинчивающейся по спирали, с окном в левом верхнем углу, через которое его по идее и следует подсвечивать,— выглядит не столько скульптурой, сколько картиной, совершенно рембрандтовской по светотени. Академических лет работы Антокольского, которые вообще-то надо смотреть в Петербурге, показывают, как он, будто боясь объема, стилизует свои рельефы под картину в голландском вкусе.
Нам сейчас трудно понять, какую семейную драму пережили все эти еврейские мальчики — первопроходцы чистого (а не декоративно-прикладного) изобразительного искусства, вышедшие из традиции, где изобразительность была под подозрением. Левитан, по преданию, поклялся отцу не писать людей и сделался пейзажистом. Антокольскому с его проклятым пластическим даром пришлось труднее: не бывает пейзажной скульптуры. Поначалу он словно бы искал покровительства у Рембрандта, к которому станут апеллировать все еврейские художники, вплоть до Шагала. Критики удивлялись, почему ему, гениальному станковисту, не даются монументы — может быть, заповедь "Не сотвори себе кумира" лежала у него камнем на сердце. Если держать эти обстоятельства в уме, масштаб Марка Антокольского, снискавшего всероссийскую и даже европейскую славу, покажется еще значительнее.