Придворная проповедь

Главным политическим событием прошлой недели стало появление "Манифеста просвещенного консерватизма" за подписью Никиты Михалкова. "Власть" изучила этот эпохальный документ и узнала, как правильно любить родину, как обрести свободу через раболепие и где находится сакральный центр мира.

Объемный труд под названием "Право и Правда" с подзаголовком "Манифест Просвещенного Консерватизма" (именно так, со всех прописных букв) за подписью Никиты Михалкова появился на сайте "Полит.ру" днем 26 октября. Как пояснило чуть позже информагентство NEWSru.com, работа над документом "шла на протяжении всего года", а его текст "был опубликован в ограниченном количестве экземпляров и передан руководителям российского государства".

На следующий день манифест уже бурно комментировали всевозможные эксперты — от рядовых депутатов и лидеров партий до политологов и кинематографистов. Либералы назвали это произведение очень вредным набором идей, крайне реакционным документом и вообще бредом. Коммунисты похвалили автора за "жесткие оценки происходящего в стране", но усмотрели в тексте попытки "закрепить новую классовую систему в обществе" и "оправдать словом "консерватизм" бедность, несправедливость и алчность капитала". Единороссы же не только заверили, что "рассматривают идеи просвещенного консерватизма как неотъемлемую часть" своей партийной идеологии, но и пообещали оперативно обсудить манифест в партийных клубах.

Между тем многих комментаторов, усомнившихся в способности известного кинорежиссера самостоятельно создавать подобные произведения, мучил и другой вопрос: кто же на самом деле все это написал, и что это значит?

Скажем, Глеб Павловский пришел к выводу, что манифест "ужасно похож на десятки такого рода документов, очень популярных в прошлом десятилетии", и предположил, что Михалков "просто нанял пару литературных негров, которые ему методом copy-paste сгенерировали этот текст". А сам "абсолютно антимедведевский" документ политолог назвал "одной из растущих попыток начать контрнаступление на курс Медведева по демократической модернизации". Зато писатель Александр Проханов, которому "манифест пришелся по сердцу", наоборот, выразил мнение, что "может, его рукой водил Господь Бог, может, Бог перепоручил ангелу небесному водить рукой Михалкова".

Впрочем, гораздо проще предположить, что рукой режиссера все-таки водило вполне земное существо, к примеру первый заместитель главы президентской администрации Владислав Сурков. Ведь именно он отвечает в Кремле за поиски смысла жизни и не раз выступал перед различной аудиторией с разъяснением мировоззренческих постулатов суверенной демократии (см. "Власть" N 29 за 2005 год и N 10 за 2006 год).

Честь огласить отдельные мысли, достойные пера Суркова, и раньше иногда предоставлялась людям как бы со стороны. В феврале 2006 года была опубликована книга молодого политолога Алексея Чадаева "Путин. Его идеология", сразу ставшая настольной для активистов партии власти. А осенью 2007 года, в разгар споров о послепрезидентской судьбе Владимира Путина, вышла статья координатора "Единой России" по нацполитике Абдул-Хакима Султыгова. В ней он обосновывал необходимость учреждения в стране института национального лидера как "высшего персонифицированного института представительной власти российского народа" (см. материал "И. о. царя" в N 44 "Власти" от 12 ноября).

Но поскольку нынешний манифест посвящен уже не локальным проблемам власти, а обустройству России в целом, такой замах требует и принципиально иного подхода к фигуре автора. И появление в этом качестве Никиты Михалкова выглядит совершенно естественно: его всенародная известность гарантирует высказанным идеям должный общественный резонанс, а формальная отстраненность от Кремля позволяет представить сказанное почти как глас народа — ну или, выражаясь словами манифеста, самой здоровой и просвещенной его части.

Кроме того, подписаться под таким творением Владислав Сурков, похоже, не мог бы и по чисто тактическим соображениям. Во-первых, антимодернизационный запал текста и правда весьма очевиден (кстати, считающаяся манифестом модернизации статья Дмитрия Медведева "Россия, вперед!" тоже была впервые опубликована в интернете), а выступать против непосредственного начальника одному из руководителей администрации президента было бы, как говорится, не по понятиям. А во-вторых, одним из базовых компонентов новой национальной идеи является православие, но признаваться в ее авторстве Владиславу Суркову, чеченцу по отцу и с недавних пор почетному гражданину Чечни, тоже как-то неудобно.

Форма манифеста и его содержание не поражают новизной. Уже в который раз создатели национальной идеи применяют, как им кажется, нестандартный прием сближения противоположностей. Такое сближение, как им кажется, порождает новый в силу своей парадоксальности смысл. К подробному анализу всех этих "либеральных империй", "суверенных демократий" и "консервативных модернизаций" возвращаться сейчас вряд ли стоит (см. статью "Лексические сверхпридатки" во "Власти" N 47 от 30 ноября 2009 года). Достаточно просто вспомнить эти словосочетания, чтобы не мучиться над пониманием "просвещенного консерватизма", а сразу увидеть, что это повторение старого приема.

Впрочем, некоторые тонкости в предлагаемой концепции обнаружить все же можно.

Во-первых, по сравнению с предыдущими концепциями заметно выросла роль русской истории. Под историей при этом понимается исключительно перечень высших руководителей страны. Их предлагается полюбить всем скопом, не особенно вдаваться в особенности их правления, а сосредоточиться на том, что они, хоть и каждый по-своему, всем сердцем радели за Россию и без устали пеклись о русском народе.

Во-вторых, манифест идет дальше предыдущих священных текстов из Кремля, которые были обращены лишь к приближенным к власти лицам ("Единой России", "Деловой России" и т. п.). В новой версии призывы адресуются народу в целом. Народу в рамках русской традиции, то есть консерватизма, предложено пресмыкаться перед любым начальством, а в рамках просвещенности — делать это искренне и осознанно, не из-под кнута, а от чистого сердца, пропустив вертикаль власти через душу свою. Разумеется, желание побольше заработать при этом совершенно неуместно, ибо иметь нужно ровно столько, сколько необходимо для дальнейшего служения России, то есть начальству.

В-третьих, в новую национальную идею впервые допущен и утвержден на ключевых позициях Господь Бог. Он обеспечивает не только сакрализацию начальства, о которой говорилось выше, но и освящает все евразийское пространство, которое в манифесте полагается сакральным центром мира.

В-четвертых, окружающим Россию недругам, которым уделялось столько места в доктрине суверенной демократии, в новой концепции отводится весьма скромная роль. Из территорий вне сакрального центра мира упоминается лишь одна страна — Гондурас. Помимо воли авторов, которые употребили название этой маленькой страны исключительно в уничижительном смысле, фраза "Мы не Гондурас" получилась весьма глубокой. Согласно гондурасской конституции, президент, стоит ему лишь поднять вопрос об удлинении президентского срока, автоматически лишается своего поста (что и произошло в прошлом году). Понятно, что такое отношение к начальству в России неприемлемо.

Перечисленными положениями теоретическая новизна манифеста исчерпывается. Высказанные в нем свежие идеи "возлижи высшего своего" и "много Бога, мало нала" органически вплетаются в уже сформировавшуюся за последние годы общую теорию незыблемости кремлевской власти и придают ей полную завершенность. И потому предложение авторов манифеста создать на его базе новую Конституцию России представляется абсолютно логичным.

Именно завершенность и логичность обсуждаемого документа позволяют сделать вывод о том, что по большому счету совершенно неважно, кто его на самом деле сочинил — лично режиссер всея Руси Никита Михалков, его невидимые миру соратники или коллектив более политически подкованных авторов под чутким руководством Владислава Суркова. Важнее другое: этот манифест просто обречен на то, чтобы стать руководством к действию, поскольку предлагает властям решение едва ли не единственной проблемы, с которой они пока не справились.

Ну действительно, с формальной легитимацией режима трудностей давно уже не возникает. "Единая Россия", за редким исключением, уверенно побеждает на любых выборах, а как это происходит, за счет административного ресурса или привычки избирателей поддерживать начальство, особой роли не играет. Вертикаль власти тоже вроде бы работает исправно, а отдельные сбои успешно ликвидируются методами ручного управления. Да и с международным положением у России все более или менее в порядке: конечно, до сверхдержавы образца СССР ей пока далеко, но и чем надавить на Запад, тоже при случае найдется.

И только уровень самосознания простых россиян по-прежнему оставляет желать много лучшего, особенно по сравнению с 1913 годом. Ведь в царской России любовь к власти была естественным продолжением любви к Богу, так что и в искренности чувств по отношению к его помазаннику сомнений до поры до времени не возникало. А в Советском Союзе люди искренне любили свою социалистическую родину, потому что в ней хотя бы не вешали негров и давали всем бесплатное образование. Нынешние же россияне свою власть в лучшем случае терпят, а любят лишь отдельных ее представителей, что для остальных начальников, конечно же, обидно, а для суверенной демократии в целом — еще и опасно. Ведь пока у народа нет несгибаемой внутренней уверенности в правильности руководящей линии, он в любой момент может переметнуться на вражескую сторону.

Решить эту животрепещущую проблему как раз и способно повсеместное внедрение пропагандируемой в манифесте идеи "свободной лояльности к власти". Хотя реализовать ее на практике, похоже, будет не так уж легко: тут ведь крайне важно не только "как", но и "где". То есть люди, способные донести новую установку до широкой общественности, в стране уже есть, а вот мест, где это можно было бы сделать, явно недостаточно. И исторические традиции в этом вопросе вряд ли помогут.

Скажем, в почитание царя как помазанника божьего особый вклад вносила церковь. Но в современной России охват населения церковными услугами сильно уступает дореволюционному, а попытки решить эту проблему путем создания храмов "пошаговой доступности" пока не слишком успешны (см. материал на стр. 21). Поэтому и михалковская идея "свободного соединения подданного с государством" через церковное послушание выглядит, по крайней мере в нынешних условиях, не слишком реалистичной.

С другой стороны, не очень перспективен и советский вариант с поголовными партсобраниями и политинформациями. Ведь в "Единой России" состоят, увы, руководители далеко не всех трудовых коллективов, а в большинстве заводских и сельских клубов, где когда-то активно вещали пропагандисты КПСС, давно уже разместились совершенно аполитичные магазины и торговые центры. Поэтому едва ли не единственной госструктурой, пригодной для всеохватной пропаганды идей просвещенного консерватизма, остается "Почта России", отделения которой до сих пор сохранились почти в каждом крупном селе. Благо работы по прямому назначению у почтовиков с развитием интернета почти не осталось, и они вполне могут посвятить хотя бы часть своего рабочего времени пропаганде единственно правильного взгляда на российскую жизнь.