Политический вектор

Восемнадцатое брюмера Бориса Ельцина

       Случившееся в России два года назад — типичный реакционный переворот, являющийся практически неизбежным ответом на революционный вызов.
       
Некоторые реальные картины двухгодичной давности
       "Мы все забываем. Мы помним не быль, не историю, а только тот пунктир, который хотели продолбить в нашей памяти беспрестанным давлением", — писал Солженицын. В применении к осени 1993 г. замечание более чем актуальное. Порой амнезия принимает откровенно трагикомические формы — потрясенный известиями о погроме, учиненном приверженцами Руцкого—Хасбулатова в расположенном на 20-м этаже СЭВовского небоскреба офисе "ЭПИцентра", Григорий Явлинский в ночь с 3-го на 4-е выступал из резервной студии РТВ с призывами к власти подавить мятеж со всей решительностью. Спустя два месяца после столь жестких призывов он же заявил о невозможности сотрудничать с режимом, у которого руки по локоть в крови, а спустя два года — вероятно, вполне искренно не помня о тогдашнем ночном испуге — много и хорошо рассуждал об ответственности за "доведение до братоубийства".
       Впрочем, и многие люди с менее выраженными трагикомическими наклонностями чистосердечно забыли ночь на 4 октября, хотя вспомнить есть что: панический драп столичной милиции во главе с начальником ГУВД Панкратовым, погасшие экраны телевизоров и мучительное — как у Веллингтона при Ватерлоо — ожидание подхода подкреплений.
       
Ельцин осуществил заветную мечту советской интеллигенции
       Искренние проклятия кровавому режиму, раздающиеся с вечера 4 октября 1993 года и до сего дня, мешают обратить внимание на то обстоятельство, что именно проклятый режим сделал явью бывшее рефреном на интеллигентских кухнях 60-х — 70-х гг. страстное в своей несбыточности пожелание "Ах, если бы... Ах, если бы в 1917 году, вместо того чтобы покорно склоняться перед большевиками, власть явила хотя бы толику твердости и тем избавила бы Россию от последующего коммунистического кошмара". 1993 год реализовал интеллигентские моления. Власть так же валялась на земле, армия и полиция так же бездействовали, люди, вышедшие на улицу по призыву Гайдара, до боли напоминали юнкеров-гимназистов, пытавшихся защитить Временное правительство. Разница была лишь в том, что Керенский не решился стрелять, а Ельцин решился. Сегодня, спустя два года Россия имеет крайне несовершенный режим, однако же с буржуазными свободами, коммунальными услугами и даже рублем в качестве платежного средства. Спустя два года после 1917-го был 1919-й.
       
Отсутствие желания осмыслить происшедшее
       Ситуация описана еще Крыловым в басне "Хозяин и батрак". Оказавшись в объятиях медведя, хозяин жалобно взывает к батраку: "Степанушка! спаси! не выдай, милый!", когда же батрак откликается на зов, "снеся полчерепа медведю топором", интеллигентный хозяин справедливо осуждает тоталитарного работника: "Чему обрадовался сдуру? Знай, колет — всю испортил шкуру!".
       Горячность хозяйско-интеллигентского гнева была столь высока, что заставляла задуматься, в какой степени жестокие и несправедливые меры, сопутствовавшие подавлению мятежа, были причиной праведного гнева, а в какой — лишь поводом для давно назревавшего разрыва. Если бы речь шла о том, чтобы в отношении государственной власти справедливо и беспристрастно установить степень ее вины, тогда, как минимум, следовало бы принять во внимание, что усмирение вооруженного восстания нигде — даже на картинках в учебнике — не выглядит красиво. Вопрос не в том, красивы ли и хороши были учиненные после 4 октября подвиги отважно вышедшего из убежища начальника ГУВД г. Москва ген. Панкратова — они были омерзительны, но в том, была ли тут сознательная злая воля верховной власти, или же речь шла о всегда неизбежных эксцессах победившей реакции. Полное отсутствие желания установить степень как объективной, так и субъективной вины властей скорее свидетельствует о том, что расстрел Белого Дома — в чистом виде casus belli, отнюдь не causa.
       
Осенью 1993-го случился развод общества и власти
       К концу 1993 года Россия воспроизвела родной для нее стереотип взаимоотношений общества и власти. С точки зрения российского общества, власть хороша разве что своим полным отсутствием или (что почти то же) совершенно межеумочным состоянием — примером последнего может служить ситуация 1990-1993 гг. Для того чтобы проявлять хоть какие-нибудь свои характеристические признаки (хорошие или дурные), власть, как минимум, должна существовать. Когда с окончанием трехлетнего двоевластия (сперва "СССР—РСФСР", затем "президент РФ—ВС РФ") власть начала свое существование, она самим этим фактом вызвала традиционное отвращение общества.
       
Послеоктябрьская Россия воспроизвела еще не самый худший отечественный образец
       Конечно, и отсутствие власти не во всем приятно. Традиционная русская беда в том, что при отсутствии стабильности наблюдается и отсутствие простейших жизненных удобств, однако с наступлением стабильности наряду с благами и удобствами тут же является и крупное неудобство в виде российской власти, исправно воспроизводящей свои родовые черты — закрытость, лихоимство, казнокрадство etc. "Ленивы, алчны и пред престолом криводушны". С укреплением власти все сказанные черты явились в полном объеме.
       Традиционным то ли лукавым софизмом, то ли добросовестным заблуждением, характеризующим отношение общества к власти, является нежелание различать родовые и видовые признаки власти. С тем, что четвертооктябрьский режим явился отнюдь не в образе Афродиты, рождающейся из морской пены, а в виде традиционного черного кобеля, которого не отмоешь добела, согласны в общем-то все. Родовых признаков российской власти не скроешь. Разногласия начинаются тогда, когда из повторяемости родовых признаков делают произвольные выводы о тождестве видовых признаков нынешнего режима с худшими образцами российских режимов прошлого — кто с брежневским, кто со сталинским, кто с правлением Иоанна IV или Тушинского вора etc. Вероятно, следует более точно искать схождения. Наличие минимума буржуазно-демократическим свобод, существование представительных учреждений в рамках куцей конституции и самый умеренный характер режима указывают на максимально точный аналог в виде т. наз. "третьеиюньской монархии" — сформировавшегося после разгона 3 июня 1907 г. II Государственной Думы и спада революционной волны Пятого года режима столыпинской реакции.
       Если суть политической борьбы с режимом выражается уже отнюдь не в отстаивании минимальных свобод вроде свободы совести, слова и собраний, а в перераспределении властных полномочий между разными государственными институтами (желание ограничить произвол бюрократии, приблизиться к принципу ответственного перед Думой правительства или, наконец, вовсе свергнуть антинародный режим и учредить на обломках самовластья нечто гармоническое), то речь идет о весьма либеральной монархии, resp. — весьма умеренной реакции.
       
Само по себе наступление реакции было неизбежным
       В лексиконе передовой российской общественности, равно как и в сменившем его лексиконе советского агитпропа слово "реакция" имело безусловно негативный смысл, обозначая торжество самых темных сил над силами прогресса. В то же время мыслители, недостаточно приверженные идеологии оптимистического прогрессизма, отмечали, что суть этого явления более сложная: реакция, являясь неизбежным откатом после прилива революционной волны, стабилизирует и упорядочивает взбаламученные общественные отношения и, как правило, закрепляет наиболее важные из нововведений предшествующего периода. Реставрация Бурбонов отнюдь не была возвращением к ancien regime, а царствование Александра III отнюдь не означало возвращения к крепостному праву. Именно это сочетание всеми видимого отката с не всеми примечаемой стабилизацией позволяло Бердяеву говорить, что реакция может нести в себе и творческое начало.
       
Присущий реакционным эпохам неадекватный взгляд на политическую ситуацию
       Главная опасность российских реакционных эпох заключается в крайнем упрощении взгляда на политического контрагента. Если для реформаторских периодов характерен благожелательный принцип "кто не против нас, тот с нами", то реакционная эпоха, в чем-то сходная с холодной войной, поднимает на щит принцип "кто не с нами, тот против нас". Как для советской пропаганды не существовало различия между Николаем II и Марией Спиридоновой (оба — не члены РСДРП(б)) и между Гитлером и Чемберленом (оба империалисты), так и продвинутое общественное сознание объявляет о полном тождестве Ельцина и Жириновского, а равно Зюганова и Черномырдина. Различие между умеренным реакционером и неумеренным ретроградом или даже революционным фундаменталистом совершенно стирается. На фоне такого общественного ожесточения, которое впоследствии Солженицын именовал "кадетски-революционным", не слишком уверенные и последовательные попытки властей завязать диалог с обществом обыкновенно кончаются ничем. Лорис-Меликов со своей базирующейся на принципе "кто не против нас, тот с нами" "диктатурой сердца" преуспел не более, чем Филатов со своим "общественным согласием".
       И если пока что ситуация структурно напоминает времена Лорис-Меликова — интеллигенция бьется с самодержавием при безмолвствующем народе, то то рано или поздно прогрессивная общественность может втянуть в борьбу и народные массы. Этот новый этап борьбы за гражданское общество может иметь не менее впечатляющие последствия, чем третий и последний этап русского освободительного движения, отнесенный Лениным к 1895 и последующим — вплоть до 1917 — годам.
       
       МАКСИМ СОКОЛОВ