Книги с Анной Наринской

М.: Текст, 2008

Есть история времен второй мировой войны, ставшая чем-то вроде мифа. Немцы заняли какое-то местечко, скажем, в Польше, согнали всех евреев в синагогу и велели им плевать на выставленную там Тору. Некоторые стали, некоторые не стали. Потом здание синагоги подожгли, и сгорели все. И те, которые да, и те, которые нет. В каком-то смысле трагическая судьба Ирэн Немировски укладывается в рамки этого сюжета. Она родилась в 1903 году в Киеве в семье еврейского банкира Льва Немировского, в 1919-м семья перебралась во Францию, сумев — редкий случай — сохранить состояние. В 1926-м она вышла замуж за преуспевающего банковского служащего — "брюнета маленького роста с очень смуглой кожей" — по имени Михаил Эпштейн, а в 1929-м в свет вышел ее роман "Давид Гольдер", сразу сделавший ее знаменитой. Во многом успех "Гольдера" объясняется готовностью, с которой еврейка Немировски взялась объяснить все, что происходит с ее героем, именно его еврейством. А сумма признаков, которыми она его наделяет, практически не отличается от среднеобывательского антисемитского набора: алчность, крючковатый нос, черные масляные глаза плюс несвойственная коренным жителям Старого Света энергия. Но — и это важно — Немировски не занимается наблюдением за евреем с точки зрения благополучного европейца. "Понимая все" про евреев, она "понимает" и про европейцев, особенно про французов: "Им знаком только страх, они понятия не имеют, что такое ненависть, ревность, обманутые амбиции, жажда реванша". В итоге "Давид Гольдер" оказался принят что в тогдашних влиятельных еврейских, что во влиятельных антисемитских кругах.

В 1939 году Ирэн и ее муж перешли в католичество — нельзя сказать, чтобы абсолютно неискренне. Примерно в это же время она начала публиковаться в журналах антисемитской направленности. Например, в Gringoire, где еженедельными выпусками печатался ее роман "Властитель душ". Недавно этот роман в переводе Екатерины Кожевниковой вышел в отвечающем у нас за Немировски издательстве "Текст" (ни место, где этот текст появился впервые, ни даже год его написания в русском издании не упомянуты).

"Властитель душ" — образец разработки распространенного сюжета о приобретении материального за счет духовного. Главный герой — приехавший во Францию из Крыма врач Дарио Асфар — приобретает богатство и положение в обществе, но теряет душевную чистоту и — как результат — уважение единственной женщины, которую по-настоящему любил, и привязанность собственного сына. Немировски для пущей выразительности делает своего героя даже не евреем, а человеком совсем непонятной национальности: "Во мне смешалось множество кровей, я, по сути, азиат, как говорится, метек". И вот этот метек хочет быть принятым европейцами. "Вот чем пленили меня европейцы,— размышляет Дарио.— Вы презираете меня, а я тянусь к вам, потому что вы образованны, хорошо воспитаны, нравственны, потому что вы как небо от земли отличаетесь от меня и от прочей сволочи, среди которой я вырос". Для того чтобы купить себе и своей семье место среди европейцев, герой романа, наделенный "смуглой кожей, акцентом, волчьими глазами и загребущими руками", встает на путь обмана и совершает разнообразные аморальные поступки. Но при всем при этом в плоскую агитку "Властитель душ" не превращается. Потому что Дарио Асфар при всех своих грехах и пороках — персонаж вполне живой и даже привлекательный. Та самая неевропейская энергия Дарио, его тонкость и цинизм, его умение любить и ненавидеть, его умение хотеть составляют из него настоящего героя. Впрочем, за это их, метеков, и не любят.

В июле 1942 года Ирэн Немировски по закону "О гражданах еврейской национальности" была отправлена в Освенцим (свидетельство о крещении не помогло). Она погибла 17 августа 1942 года.

В 2004 году во Франции была напечатана "Французская сюита" — неоконченный роман, который Немировски писала с 1940-го до самого ареста. "Сюита" стала не просто бестселлером, но литературной сенсацией — не только из-за очевидного, в этом тексте окрепшего таланта писательницы, но и из-за интонации, которая именно сейчас — более 60 лет спустя после того, как этот текст был написан,— оказалась удивительно современной. "Привыкают ко всему, что творится в оккупационной зоне,— писала Немировски в сохранившихся набросках к роману.— Массовые уничтожения, слежка, организованный разбой — метки погружения в грязь!.. Грязь сердец". Готовность и умение описать именно "грязь сердец" и почти болезненное стремление не принимать ничью сторону сделали этот текст на удивление созвучным тому, что сейчас считается даже не то чтобы правильным, а именно что крутым. Во "Властителе душ", конечно, нет ни имеющейся в "Сюите" силы документа, ни ее почти толстовского размаха. Но "грязь сердец" — имеется.

М.: Время, 2008

Сергей Солоух из тех писателей, что всегда задерживаются в шорт-листах литературных премий. Его первый роман "Шизгара" (1992) был номинирован на "Букера", вторая книга — роман "Клуб одиноких сердец унтера Пришибеева" — и третья — цикл рассказов "Картинки" (2000) — вошли в шорт-лист "Антибукера". И не далее того. Горный инженер из Сибири, фанат блюза, автор биографии Фрэнка Заппы "Паппа Заппа" (переиздана практически одновременно с изданием "Естественных наук"), Солоух стоит премии: его книги — это прекрасная, выверенная, стилистически безупречная проза. Пожалуй, даже слишком много прозы — Солоух всегда славился любовью к слишком тяжеловесным конструкциям. А теперь и сам от этих конструкций отказывается. Так, в романе "Самая мерзкая часть тела" (2004) он просто переписал своего "Унтера Пришибеева" в сторону "неслыханной простоты". То же самое случилось и с новым циклом рассказов "Естественные науки". Прежнего многословного Солоуха здесь почти не узнать. Три цикла ("Физика", "Математика", "Химия") по три коротких рассказа — вместе не хватило бы даже на повесть, так что отдельное издание пришлось сопроводить уже выходившими "Картинками" и старыми рассказами. Короткие рассказы написаны рублеными фразами, после словесных полотен прежнего Солоуха они кажутся зарисовками, эскизами. Отец гуляет с дочерью — физика. Сын хоронит отца — математика. Отец с дочерьми идет навстречу матери — химия. Все начинается со "Света" и заканчивается "Растворением". И в этом стремлении объяснить физику лирикой и правда есть что-то пастернаковское: когда важнее всего становятся простые вещи, для них необходимы простые слова. Потому что главное — это не литература, а семья, жена, дочь, отец. Об этом прекрасно говорит сам Солоух в интервью самому себе на сайте tema.ru: "Обнаружились вещи поважнее слов — жизнь сама по себе". Естественность "жизни самой по себе" — в описанных еще в учебниках процессах, как, например, свет, движение, тепло. Это когда, например, на лице твоего ребенка появляется удивительное выражение: "Оно светится. Оно греет", а все, что может сказать по этому поводу автор, это два слова: "Папа и дочь". Довольно слов.

М.: Новое издательство, 2008

"СССР: территория любви" — под таким названием вышел в "Новом издательстве" сборник об антропологии советской интимности. Название аппетитное: и любовь, и СССР — темы для читателя неизменно привлекательные. Начинка не такая аппетитная — книга сделана по материалам международной конференции "Любовь, протест и пропаганда в советской культуре", прошедшей в Германии в 2004 году, и составлена из научных статей. Это типичный университетский научный сборник европейского образца, любопытный не только модностью темы, но и тем, что здесь дана достаточно широкая картинка советской зоны интимности. Куда уж шире — от "анкеты Карла Маркса" до театра Евгения Гришковца.

Интересно же прежде всего то, что именно интимность стала главной темой исторического исследования советской любви. Из советской риторики, плакатов, фильмов, книг получается, что любовь — это боевой союз рабочего и колхозницы, брак высоких чувств и трактора. Если же говорить о чувственных отношениях, обо всем, что относится к теме "мужчина--женщина", то здесь уже употребляется слово "интимность", как, например, в статьях про игру в "секретики", советские колыбельные песни, семейную жизнь советских космонавтов. Уже потом, в 1990-х, в советскую любовную историю вписывается телесность, о чем рассказывает Юлия Лидерман в статье про реконструкцию СССР в фильмах 1990-х и 2000-х: "В киноверсии истории СССР появляется интимная сторона жизни. Язык тела, телесное поведение в драматических и мелодраматических повествованиях 1990-х становится на место любовных признаний, объяснений советского кинематографа".

"Интимность", "искренность" — слова, которые "еще со времен оттепели наполнены в русской культуре непропорционально высоким значением", пишут Марк Липовецкий и Биргитт Боймерс в статье "Интимный театр Евгения Гришковца". Сборник "СССР: территория любви" подводит нас к тому, что сегодняшняя популярность "новой искренности" растет именно из советского понимания любви.