Выставочный залп
Бельгийские балеты Равеля идут в отечественном кинопрокате
Проект TheatreHD показывает очередную балетную премьеру: вечер-оммаж в честь Мориса Равеля в Королевском театре Фландрии. «Выставку» на музыку «Картинок с выставки» Мусоргского в оркестровке Равеля поставил Сиди Ларби Шеркауи, его молодой коллега Йерун Вербрюгген — равелевскую сюиту «Моя Матушка-Гусыня». По мнению Татьяны Кузнецовой, объединила обе постановки томная, но оправданная дизайнерская роскошь.
Балетным артистам приходится быть и посетителями, и экспонатами на «Выставке» Сиди Ларби Шеркауи
Фото: Opera Ballet Vlaanderen
Балетным артистам приходится быть и посетителями, и экспонатами на «Выставке» Сиди Ларби Шеркауи
Фото: Opera Ballet Vlaanderen
Российская публика увидела эти балеты впервые, и выглядят они на удивление свежо, хотя им уже десять лет. В Антверпене премьера программы в честь Равеля (две одноактные новинки страховал бесспорный хит — бежаровское «Болеро») состоялась в 2016-м и была приурочена к 140-летию композитора. Опоздание на год вынужденное: в 2015-м Сиди Ларби Шеркауи только получил пост худрука Королевского балета Фландрии, оммаж Равелю стал его первым проектом.
К тому времени знаменитый хореограф-авангардист, выходец из труппы Алена Плателя, ставил в балетном театре с 2004 года и уже вполне там освоился. Микст из фирменной текучей полупартерной пластики со вполне академическими пуантами-пируэтами стал его новым языком, достаточно убедительным и самостоятельным. Труппе Балета Фландрии, поднаторевшей на современной классике, лексика Шеркауи подошла идеально.
Его «Выставка» ставила перед артистами задачи не столько технические, сколько психологические и актерские.
Всякую иллюстративность и жанровое разнообразие (всех этих «невылупившихся цыплят», «двух евреев» и проч.) он из своего балета исключил, сочинив историю про то, как картины взаимодействуют с человеком, как призрачны и прозрачны границы между внутренним и внешним миром.
Дизайнер и сценограф Тим ван Стенберген помог сделать эту идею зримой: выстроил на сцене подвижную конструкцию из барочных рам и пурпурно-золоченых стульев — артисты оказывались то зрителями, то персонажами картин. Изумительные костюмы (изысканный принт на климтовском золоте женских хитонов и кринолинов, коричневые брюки мужчин, отделанные витым золоченым шнуром) подчеркивали парадность «Выставки», но не стесняли пластическую откровенность эмоций как посетителей, так и персонажей.
Каждый из двадцати артистов представал в обоих обличьях. На музыку «Гнома» солист с нечеловеческой гибкостью выламывался из кольца собственных рук, а подхватившие его танец корифеи составляли такие сложносочиненные группы, что Лаокоону с его детьми и змеями не снились: они кто, герои картин или зрители, испытавшие художественное потрясение? В дуэте «С мертвыми на мертвом языке» балерина словно выскальзывает из рук партнера, избегая фронтальных поддержек,— она воспоминание, вызванное картиной, или реальная спутница героя? Разнообразие хореографических приемов умножалось изобретательной игрой с пространством и светом. Но все изобразительное богатство — барочные переплетения тел внутри одной рамы, контражур с танцующими на заднике силуэтами, мизансцены на авансцене, превращающие зрительный зал в соучастника «Выставки»,— было пронизано пристальным вниманием к внутреннему миру человека. Что подчеркнул финал: солист, придавленный одиночеством, выворачивался наизнанку на музейном стуле.
Фото: Filip Van Roe / Opera Ballet Vlaanderen
Фото: Opera Ballet Vlaanderen
Фото: Opera Ballet Vlaanderen
Фото: Filip Van Roe / Opera Ballet Vlaanderen
Фото: Opera Ballet Vlaanderen
Фото: Opera Ballet Vlaanderen
Фото: Filip Van Roe / Opera Ballet Vlaanderen
Йерун Вербрюгген тоже не последовал за Равелем, написавшим свой сказочный фортепианный цикл для детей друга: никаких Спящих красавиц, Мальчиков-с-пальчиков или томных принцесс Пагод в «Моей Матушке-Гусыне» нет. Его героиня — бельгийская королева Фабиола (1928–2014), супруга и вдова Бодуэна I, пережившая пять неудачных беременностей и посвятившая себя благотворительности.
Фабиолы как персонажа в спектакле нет — солистка лишь обозначает ее узнаваемый облик: Тим ван Стенберген в затейливом головном уборе воспроизвел прическу королевы. Череда смятенных эпизодов — лиричных, экстатичных, горестных — призвана отразить внутренний мир королевы, вновь и вновь переживающей надежду и потерю: черная фигура Смерти и черный мужской кордебалет чередуются с белоснежными призрачными видениями.
Йерун Вербрюгген чудом обошелся без пошлостей, но и без хореографических открытий обошелся тоже. Придумывать оригинальные движения и комбинации он не мастак, ему важен не хореографический текст, а визуальный образ спектакля.
При помощи все того же незаменимого ван Стенбергена он получился одновременно романтичным и сентиментальным, узнаваемым и ирреальным. И этого оказалось достаточно, чтобы оммаж королеве Фабиоле растопил сердца бельгийской публики. Для публики же российских кинотеатров спектакль «вытягивает» монтаж, превративший поток воображения хореографа в туманно-грустную, но прекрасную сказку.