Фигура уточнения

Биографическая повесть «Таитянка из Кронштадта» — уже вторая книга лауреата «Национального бестселлера» и «Большой книги» Леонида Юзефовича, где появляется актриса и эстрадная певица Бэла Казароза (1893–1929). Это сценическое имя двоюродной бабушки писателя Беллы Шеншевой, некоторые моменты биографии которой он использовал и в романе «Казароза», опубликованном в 2002-м. Теперь появилась документальная книга, в которой судьба не слишком известной артистки Серебряного века вписана в жизнь и творчество ее более титулованных современников.

Чтобы стать героем биографической книги, человеку недостаточно просто прожить жизнь. Он должен или прожить жизнь замечательного человека (см. ЖЗЛ), или жить рядом с кем-нибудь замечательным (см. биографии Лили Брик, Зинаиды Райх и далее; спутницы великих ученых и полководцев пишущую братию интересуют незаслуженно меньше). В первом случае эпоха может быть какой угодно, во втором требования к времени выше — ему тоже следует быть интересным.

То, о котором Павел Коган писал: «Есть в наших днях такая точность, что мальчики иных веков, наверно, будут плакать ночью…» (Но вот насчет точности — это неточно. Замечательные люди, определяющие эпоху для «иных веков», тянут ее каждый на себя. Первая треть ХХ века, увиденная через жизнь и судьбу Маяковского, будет сильно отличаться от нее же, если смотреть через Михаила Булгакова или Василия Розанова.)

Казароза близко общалась со многими замечательными людьми. С ней соперничали жена Блока и Ольга Книппер-Чехова (последняя, считай, и свела ее в могилу). С ней дружили Михаил Кузмин, Александр Бенуа и Константин Сомов, Александра Коллонтай и Тэффи, ее приглашал в свои спектакли Всеволод Мейерхольд. Она была замужем за талантливым художником Александром Яковлевым — но и про Яковлева еще не написано книги; да и остальных, кроме Мейерхольда, биографы лишним вниманием не баловали.

Не художник, не слишком востребованная актриса, даже не автор своих песенок. Не femme fatale, несмотря на три замужества. В биографии любого из перечисленных, кроме Яковлева, ее участь — быть частью фона. Тем не менее в книге, выражаясь языком гештальтистов, она является фигурой, а фоном становятся они. Картинка как бы перевернута — не с ног на голову, но изнутри наружу; насколько оправдан такой прием?

Во-первых, быть фоном — не значит пребывать в тени. О Кузмине, Мейерхольде, Тэффи и других людях эпохи, вплоть до фигур менее известных, типа писателя и критика Сергея Ауслендера или драматурга и шахматиста Евгения Зноско-Боровского, Леонид Юзефович рассказывает вполне обстоятельно, так что на какое-то время они встают как минимум вровень с героиней. А во-вторых, не делая никого из известных фигур главной, автор не дает им заслонить друг друга — как заслонил бы, скажем, Мейерхольд Кузмина, будь это книга о Мейерхольде. Портрет писателей, театральных деятелей, художников получается групповым, а в непохожих и не слишком подчас любивших друг друга «молодых идеалистах из хороших семей» начинает легче угадываться что-то общее. Общее как друг с другом, так и с другими элементами коллажа, составленного эпохой: расцветом муз — сперва еще робким, потом лихорадочно-ярким; предчувствием войны, а потом и самой войной, революцией, Гражданской, эмиграцией одних и попытками других выжить в новой стране.

И тут интересно сравнить «Таитянку из Кронштадта» с «Казарозой» — гораздо более ранним, 2002 года (первая версия — «Клуб "Эсперо"» — так вообще 1981-го), романом Леонида Юзефовича, где названная по имени Бэлы Казарозы героиня в системе персонажей занимала центральное место. Там вскоре после Гражданской популярная певица по приглашению местного эсперантиста приезжает в Пермь, чтобы выступить в клубе. В отличие от Казарозы реальной, она в эти годы еще поет — и гибнет от выстрела, а не сама накладывает на себя руки. Подобно столичным художникам и артистам 1900–1910-х, пермские эсперантисты преисполнены надежд на светлое будущее — но, в отличие от них, думают не о реформах театра или новом языке живописи, но о переустройстве всего мира, в том числе — с помощью языка, но не искусства, а того, на котором будет говорить объединенное человечество. А центральный образ служит в «Казарозе» символом чего-то иного, внемирного, чем-то вроде невидимой помехи, вызывающей промахи и рикошеты в перестрелке споров, амбиций, версий и вер — как будто в важную игру серьезных мальчиков попала «девочка из другого спектакля».

Переносясь в «Таитянке» с окраины в центр, из Перми — в Петербург и Москву, от безвестных поборников эсперанто к людям искусства, из вымысла — в биографическую реконструкцию, Казароза утрачивает и центральность, и символичность. Обретая плоть и реальную судьбу, одновременно и впрямь превращается в часть орнамента. Но сам этот орнамент становится четче, определеннее, точнее. Становится пазлом, в который удалось вставить недостающий фрагмент.