Европино горе

На фестивале «Руртриеннале» показали спектакль «Европа» варшавского Нового театра в постановке одного из самых знаменитых европейских режиссеров Кшиштофа Варликовского. До этого «Европа» участвовала в Зальцбургском фестивале, и ее международный тур наверняка только начинается. Страшную историю, рассказанную в спектакле, с трудом пережила Эсфирь Штейнбок.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Европа в пьесе канадского драматурга и режиссера Важди Муавада (когда-то он ставил свое сочинение «Пожары» в московском театре Et Cetera) — не континент, а женское имя. Хотя, конечно, и континент тоже, и в этом одна из главных идей спектакля, пусть и не сразу понятная. Сюжет Муавада раскручивает страшную историю, якобы случившуюся три четверти века назад в вымышленном государстве под названием Хавезтан. Ученики младшего класса тамошней школы тогда были убиты террористами, в живых осталась только одна девочка, которой теперь уже за восемьдесят,— это и есть та самая Европа. В наши дни ООН решает провести расследование той резни, и сотрудница некоего профильного комитета Ассия (читай — Азия) Фадиагха разыскивает единственную свидетельницу трагедии. ООН упоминается настоящая, но в спектакле Кшиштофа Варликовского нельзя быть до конца уверенным, что речь действительно об ООН и что у героини прекрасной польской актрисы Магдалены Челецкой и вправду есть какие-то полномочия: здесь все происходит отчасти как во сне.

Для понимания спектаклей Варликовского очень важны сценические пространства, которые выстраивает его постоянный соавтор Малгожата Щесняк. Они всегда больше, чем диктуют любые представления об удобстве и спокойствии,— огромные, пустые, обшарпанные комнаты, внушающие чувство тревоги и неуверенности, будто мир, из которого хочется убежать, но который не дает себя покинуть. В «Европе» мы видим и несколько школьных парт — как напоминание о том самом школьном зале, в котором произошла резня. Подобное место действия — особая тема для польского театра: напоминает и об «Умершем классе» великого режиссера Тадеуша Кантора, влияние которого на театр Польши огромно, и, в свою очередь, о «Нашем классе» Тадеуша Слободзянека — вероятно, самой известной, обошедшей сцены всего мира польской пьесе XXI века, посвященной памяти о холокосте.

Вообще, тема памяти о страшном прошлом и вины, не отпускающей и через несколько поколений,— едва ли не самая существенная у Варликовского, его театр даже называют «лабораторией памяти», и в программу работы этого творческого института спектакль «Европа» с полным основанием укладывается.

На сцене между тем ужасы только множатся. Найденная эффектно выглядящей ооновской посланницей странная старуха соглашается дать показания только в том случае, если следовательница соберет по миру трех дочерей Европы, которые не подозревают не только о родстве друг с другом, но и о том, кто именно их произвел на свет. Буквально запертым обстоятельствами в безвыходном пространстве женщинам предстоит узнать эти тайны. Зрителям же рассказывают гораздо больше — о том, что Европа, оказывается, была в сговоре с террористами и что смерть одноклассников в том числе на ее совести. Но и этого мало. Сама она тоже детоубийца: Европа родила восемнадцать — по числу жертв того нападения — детей, которые должны как бы восполнить потери, но всех их решила сама же и убить, вот только три эти дочери, которые у нас на глазах собираются, и выжили. Судьбы их сложились по-разному, но «ген насилия» никуда не делся. Так, один из внуков Европы недавно убил свою девушку, и не только убил, но даже, страшно сказать, съел жертву…

Понятно, что Важди Муавад оглядывается и на античную драму, и на психоанализ, и на многие сегодняшние страхи европейского социума. Но он все-таки не Софокл и не Еврипид и сам виноват в том, что в пересказе его пьеса может показаться не серьезной драмой, а едва ли не пародийным «ужастиком». Драматургия остается самым слабым звеном в этой «Европе». А самым сильным — все-таки мастерская режиссура Кшиштофа Варликовского, умеющего создать впечатление какой-то безысходной вязкости сценического действия, вполне отвечающей идее постановки. Его Европа — не странная старая женщина, а цивилизация-старуха — окончательно завязла в своих неизлечимых травмах.

Конечно, Варликовский ставит не просто вымышленную историю, но зловещую притчу, в которой «кинематографическая» достоверность поведения актеров (их крупные планы на видеоэкране временами просто завораживают) не мешает гротескным приемам — так, Европу в старости и в детстве играют мужчины: один — в черных одеяниях мстительной смерти, второй — с закрывающей лицо кукольной маской, в светлых чулках и на высоких каблуках, отчего его походка делается неустойчивой, как психика надломленной героини.

Лица Европы мы так толком и не увидим, каблуки в спектакле вообще становятся символами сексуальной травмы и насилия, но важнее всех художественных приемов и пикантных частностей становится действительно тягостное ощущение морального и эмоционального тупика.

В прошлых своих знаменитых спектаклях (например, в «(А)поллонии», получившей в Москве премию «Золотая маска» за лучший зарубежный спектакль) Кшиштоф Варликовский оставлял своим героям хотя бы призрачную возможность искупления вины, облегчения от всех грузов прошлого. Теперь режиссер стал еще мрачнее в своем мироощущении: уроки не выучены — и прощения не будет.