Время перестраховаться

Пакистан, Саудовская Аравия и Турция пока не планируют приглашать новые страны для участия в Мекканском соглашении. Об этом 10 сентября заявили в МИД Пакистана (цитата по ТАСС), комментируя слухи о том, что в новый оборонный альянс на Ближнем Востоке могут позвать и Иран. По словам представителя внешнеполитического ведомства, «Пакистан, Турция и Саудовская Аравия сначала должны еще больше укрепить свое сотрудничество», а уже после этого «организация будет открыта для всех государств, разделяющих схожие позиции и взгляды».

Каким в итоге будет круг государств-членов Мекканского соглашения, разделяющих «схожие позиции и взгляды», пока не ясно, но за новыми тенденциями на Ближнем Востоке, несомненно, следит весь мир, включая по понятным причинам США. Напомню, 7 августа в Мекке Саудовская Аравия, Турция и Пакистан встретились, чтобы начать, возможно, большую историю — эти страны подписали соглашение о совместной обороне. Его ключевая формула подозрительно напоминает ст. 5 Североатлантического договора: нападение на одного из участников рассматривается как нападение на всех.

Но соглашение уже начинает обрастать институциональными механизмами: страны договорились о создании секретариата в Саудовской Аравии и провели первое заседание политико-военного комитета. То есть речь идет не просто о дипломатическом жесте — в Мекке начал оформляться дополнительный уровень региональной безопасности.

Три государства, у каждого из которых свои отношения с Вашингтоном, создают дополнительный контур безопасности, не зависящий целиком от США. При этом никто не отказывается от американского присутствия, и не ищет нового покровителя — Турция остается в НАТО, Пакистан сохраняет связи с США, Саудовская Аравия продолжает считать военное сотрудничество с Вашингтоном ключевым элементом собственной безопасности.

Речь не о вытеснении Америки, а об изменении характера ее присутствия: она остается необходимой, но постепенно перестает быть единственной.

Ведь влияние великой державы определяется не только тем, какой силой она располагает, но и тем, может ли она заставить других учитывать эту силу при принятии собственных решений — и именно эта способность сейчас начинает понемногу размываться.

Парадокс в том, что американская система на Ближнем Востоке сама породила эту тенденцию. Присутствие США в регионе выросло из достаточно скромного начала: в феврале 1945 года Франклин Рузвельт встретился с саудовским королем Абдель Азизом ибн Саудом на борту крейсера Quincy, и тогда речь шла в основном о политических и экономических гарантиях, а не о военной инфраструктуре. Переломным моментом стал 1979 год: исламская революция в Иране лишила Вашингтон одного из ключевых союзов в регионе, а ввод советских войск в Афганистан заставил президента Джимми Картера прямо заявить, что попытка любой внешней силы установить контроль над Персидским заливом будет рассматриваться как посягательство на жизненно важные интересы США. Именно после этого американское военное присутствие стало превращаться из набора договоренностей в постоянную инфраструктуру — мощную сеть примерно из 20 объектов: штаб Пятого флота в Бахрейне, авиабаза Al Udeid в Катаре, логистика для сухопутных сил в Кувейте, авиабаза Al Dhafra в ОАЭ. Она создавалась, чтобы сделать регион предсказуемым и обезопасить союзников Вашингтона. Но за десятилетия сами союзники накопили достаточно ресурсов, связей и политического опыта, чтобы теперь создавать механизмы безопасности без обязательной опоры на один внешний центр.

Ключевой вопрос сегодня не в том, способен ли Вашингтон защитить партнеров,— его военные возможности в регионе, особенно скорость развертывания дополнительных сил, остаются внушительными, а в том, насколько предсказуема его политическая готовность применить эту силу в конкретном кризисе.

Война в Ираке, рост иранского влияния, война в Йемене, сирийский кризис, атака на саудовские нефтяные объекты в 2019 году и незавершенный конфликт с Ираном — каждый эпизод по-своему убеждал региональные правительства в том, что даже надежный союзник не может заранее гарантировать свое решение в следующем кризисе. Для них это не обязательно разочарование в Америке — скорее прагматичный вывод: рациональнее иметь не одного гаранта безопасности, а несколько вариантов на выбор.

У каждого участника Мекканского союза — своя роль. Анкара остается членом НАТО, но все активнее действует как самостоятельный центр силы со своей армией, развитой оборонной промышленностью и опытом военных операций в Сирии, Ираке, на Кавказе, а членство в альянсе не мешает ей вести самостоятельную политику в отношениях с Россией.

Пакистан располагает крупными вооруженными силами и ядерным потенциалом, а также давними связями с Саудовской Аравией, сохраняя при этом стратегическое партнерство с Китаем и одновременно отношения с США и арабскими монархиями.

Эр-Рияд добавляет к этому финансовые ресурсы и политический вес, которого нет ни у Анкары, ни у Исламабада.

Поэтому их объединение важно не как попытка создать «исламское НАТО» — у него нет, по крайней мере пока, ни общего командования, ни унифицированной военной доктрины, а как соединение нескольких самостоятельных возможностей и распределение рисков поверх существующих союзов.

Вашингтону в целом выгодно, чтобы союзники были способны защищать себя сами. Но когда они становятся достаточно сильными, чтобы самостоятельно определять, с кем и как обеспечивать собственную безопасность, США неизбежно теряют часть политического влияния. У этого сдвига есть три практических следствия для Вашингтона.

Именно в этом и заключается наиболее серьезное долгосрочное последствие: США способны сохранить военное превосходство, но постепенно утрачивают способность конвертировать его в политическое влияние. Еще тогда, на борту Quincy, ибн Сауд настаивал, что судьбу арабских стран должны определять сами арабы. Спустя восемь десятилетий эта мысль получила неожиданное продолжение — государства региона строят механизмы безопасности, которые должны работать не вместо американского присутствия, а независимо от него на случай, если однажды Вашингтон решит не вмешиваться.

Америка не уходит с Ближнего Востока. Но Ближний Восток постепенно учится жить так, как будто однажды ей может оказаться необязательно приходить.