Трагедия дель арте

Театральный сезон в Москве начался с высокой ноты. Николай Рощин поставил в «Сатириконе» пьесу Горького «Егор Булычов и другие», в которой пролетарский классик описывает канун Октябрьской революции. Одну из лучших своих ролей в спектакле «Накануне» сыграл Константин Райкин. Рассказывает Алла Шендерова.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

«Домашние черти» — так именует в пьесе купец Егор Булычов домочадцев. Купец этот всегда был силен, да вдруг захворал и угасает. На жалобы близких грозит, что выздоровеет и вынесет их вон.

Возьмусь предположить, что «черти» и их остроумно придуманные Горьким перепалки напомнили Рощину любимую им комедию дель арте. Пьесу он ставит близко к тексту, но по законам этого старинного жанра.

Первое появление персонажей — классическое антре, эффектно выявляющее характер «маски», то есть героя. В прологе на сцену выскакивает горничная Глафира (Алена Разживина) — у нее ловкая балетная пластика и смешное «лацци» с дверью, в которую она нарочито громко бьет лбом, дергая ручку не в ту сторону. Сразу ясно: она заправляет домом и всех дурачит.

Множество серых дверей по бокам сцены и прозрачный задник: большие окна и парадная стеклянная дверь — декорация, сделанная самим Рощиным, художником по первому образованию.

За дверями скрываются персонажи, напоминающие булгаковскую нечисть: то голый зять Булычова Звонцов (виртуозный Денис Суханов), аки античное изваяние; то вальяжная хищница дочь Варвара (Полина Райкина); то хрипящий в петле Тятин (Константин Новичков), которого интриган Звонцов прочит в женихи Шуре. Нечисть бессмертна: на сбор гостей Тятин явится кавалером, ухаживающим за тремя дамами сразу. За окнами дома Булычова — всегда ночь. Холодная, судя по морозному пару. Гостиная тоже тонет в темноте: люстра, которую Глафира поднимает с пола, перетягивая специальный механизм, сперва кажется магическим огненным кругом. Но XX век уже наступил: вот и Шурка, побочная дочь Булычова, звонит подружке по дисковому телефону — зовет кататься на лыжах.

Сделано это так: из одной двери выскакивает горничная, из другой — Ксения (клоунесса Агриппина Стеклова тоже родом из дель арте), законная жена Егора. Не успевают они начать словесный батл, как из двери напротив вываливается Шура на лыжах, и ее пикировка с мачехой сопровождается невыносимым грохотом. У Горького Шура и Глафира — единственные, кому дорог Булычов. В спектакле они тоже чертовки, но если Глаха (как зовет ее Егор) ему предана, с Шурой (в трактовке Анны Петровой) все неясно: и то сказать, она сама еще себя не знает.

Написанная Горьким реплика о том, что «она хочет быть куртизанкой и всех совращать», становится общим рефреном, превращающим любое сборище то ли в оргию, то ли в сектантский ритуал.

В спектакле участники этих оргий — не люди, а «маски» с особой пластикой (жаль, в программке не указан хореограф). Их движения сопровождает музыка, льющаяся как бы из огромного граммофона: давний соратник Рощина актер и композитор Иван Волков написал звуковую партитуру, настолько точно дополняющую среду спектакля, что ее не замечаешь. И в данном случае это большой комплимент.

Домашние игры вокруг будущего наследства и «кьоджинские перепалки» жены, любовниц и дочерей Булычова стихают при его приближении. Сперва за окнами появляется монашеский клобук Павлина (Антон Кузнецов), поп катит перед собой кресло. В нем топорщится мохнатый ком: шуба и шапка, из которых смотрят круглые звериные глаза. Остановившиеся от ужаса и одновременно жадные и цепкие. И вот из кресла легко вскакивает Булычов-Райкин и хватает любимую Шурку так, как отцу не надо бы. Шурка это знает и нарочно расхаживает по дому в белье. Вот и Глафира норовит к ней приревновать. Даже игуменья Меланья (снова Стеклова) оказывается бывшей его пассией.

Райкин играет умного зверя — для таких нет запретных желаний. Он, похоже, единственный тут живой, а не «нечистый». Смертный, умирающий. И его страшно жаль даже во время лацци с осмотром доктора (Тимофей Трибунцев) или с лесничим (опять Трибунцев), обложившим медведя: медведь машет лапой в дверях. Или с юродивыми (снова Трибунцев), один из которых лечит Егора трубным гласом, а другой сажает живого в исцеляющий гроб.

Горький начал «Булычова» в Сорренто, закончил в Москве. Описав и укрупнив свои ощущения от 1916–1917 годов, он ничем не намекнул, как он сам относился к этому «накануне» в 1931-м, живя в Москве, обложенный энкавэдэшниками, как медведь в его пьесе.

В тексте пьесы есть и затянувшаяся война (Первая мировая), и вымирающий народ, и те, кто греет на этом руки. Но есть и ужас, неподдельный и очень современный, который герои испытывают перед надвигающимся будущим.

Спектакль Рощина пока еще набирает силу. Дель арте ему к лицу, хотя жанр требует большей точности. Чего еще не хватает, так это голосовой партитуры. Не все артисты находят особое звучание: не крик, а именно громкие, утрированные голоса дель арте. И то сказать: Гоцци не писал драм, тем более трагедий. А Рощин замахнулся. И в общем-то попал в цель.

В последней сцене, когда больной Булычов добровольно замыкает себя в гроб, напоминающий футляр от контрабаса, а домочадцы, привлеченные демонстрацией на улице, приникают к окнам (спускаются со сцены и смотрят в упор на зрителей), в зал вдруг проникает настоящий страх. Похожее почувствовал когда-то Мейерхольд в комичности чеховского «Вишневого сада», написавший после премьеры: «…На фоне глупого топотанья входит ужас».