«Ничего эталонного в искусстве не существует»

— Вы стали президентом «Окна в Европу» в 2023 году: нынешний фестиваль для вас третий. Как вы себя ощущаете в этой должности?

— Знаете что — это ответственность. У фестиваля большие традиции, и мощная фигура (киноведа Армена Медведева, который умер в 2022 году.— “Ъ”) всегда стояла в качестве президента. Я взял фестиваль в Выборге, потому что есть люди, которым я обязан. И мне кажется, это мой долг. Не мне решать, насколько я справляюсь, но моя задача — сохранить атмосферу фестиваля. Я всегда любил сюда приезжать. Мы сидели, тот же Армен Медведев, я, Анатолий Мукасей, и часами разговаривали. Вернее, я слушал их рассказы. И советское кино, которое я любил всегда, становилось для меня еще более родным, и я становился частью этого. И вот эту атмосферу общности и того, что мы — часть большого целого, мне хотелось бы сохранить.

— За три года он изменился? Какова траектория его развития?

— Это связано не с моим присутствием на фестивале, но фестиваль набрал силу. Это видно и по количеству людей, которые посещают просмотры. Не только просмотры — невозможно пробиться на лекции. Вообще наша задача — формировать нормальную среду вокруг себя, и у кино эта же задача — улучшать человеческую жизнь, человеческую породу и быть каким-то катализатором хорошего.

— Сейчас вы заняты съемками сериала «Война и мир», даже с фестиваля на них уезжали. В одном интервью вы говорили, что телеканал «Россия» предложил вам это произведение для экранизации. Но, наверное, вы бы не согласились, если бы не видели в нем то, что сами хотели бы сказать, отталкиваясь от Толстого?

— Не хочу погружаться в философские глубины, но мне кажется, если бы мы в качестве образца для себя и тех самых скреп, которые мы ищем, выбрали характеры героев «Войны и мира», наша жизнь была бы более осмысленной и счастливой и, я бы сказал, внятной. Я думаю, мы должны ощущать общность с этими людьми, понимать, что выросли из этих людей, и мы должны к ним вернуться. Мне кажется, мы по дороге утратили эту связь. Мне бы хотелось сделать этих людей родными и близкими. Чтобы те, кто смотрит этот фильм, молодые люди, мечтали быть похожими на Пьера, Андрея, Наташу, на эти семьи, на эти взаимоотношения, на это желание понять себя, жить осмысленно.

— В ваших интервью я видела фразу, что вы «режиссер про прошлое». И да, вы сняли «Ликвидацию» о послевоенном времени, экранизировали «Тихий Дон», «Жизнь и судьбу». Почему вы всегда беретесь за прошлые эпохи, а не за современность?

— Современность очень ускользающая, нестабильная. Я берусь не просто за эпохи, я очень часто берусь за классические тексты, говорящие о прошлых эпохах. Мне кажется, там уже все написано про наше время. Я не экранизирую прошлую жизнь, я пытаюсь найти в ней то, что может сегодня помочь нам выжить. Я ищу в прошлой жизни то, что объединяет нас, или то, что может предостеречь, как, скажем, в «Тихом Доне». Конечно, это наивные и тщетные попытки — ни от чего я не предостерегу и ничему я не научу, но верить в это надо. Эта энергия заблуждения, собственно, и есть двигатель всех наших работ, всех наших усилий.

— Вы смешно пошутили на открытии фестиваля, что только Сарик Андреасян снял свою «Войну и мир», а вы уже работаете над ремейком. Также на днях пришла новость о выходе в сентябре фильма Алексея Пиманова «Охота на императора» про ту же эпоху, 1812 год, Наполеона. Не будем говорить о конкуренции, но нет ли у вас опасения, что люди «переедят» этой темы?

— Такие опасения скорее продюсерские, чем мои. Во-первых, думаю, у нас разные аудитории, во-вторых, мы снимаем про разное, и я не рассматриваю ни Сарика Андреасяна, ни Алексея Пиманова как конкурентов. Я пою свою песню и хочу, чтобы эта песня была близка многим. Но еще раз говорю, что я пою ее соло. Так что, наверное, это беспокойство может одолевать продюсеров, но не меня.

— А как вы видите аудиторию, которая будет смотреть именно вашу версию?

— Во-первых, это люди, которые готовы потратить на это много времени: все-таки 10 или 12 серий потребуют временных затрат. Во-вторых, это люди, готовые мне поверить: они понимают, что мое желание поставить это вызвано не конъюнктурными соображениями. Я очень рассчитываю, что они увидят новых интересных артистов. Мне кажется, в главных героях есть новизна и близость к Толстому. И, знаете, это поверхностное суждение, что мы все знаем «Войну и мир». Всерьез «Войну и мир» никто не знает. Мы глубоко не вчитывались в этот роман никогда, вчитывались единицы. А вот эта неспешная возможность вместе перечитать великое произведение — это уже большое дело. Если из фильма Сарика Андреасяна все узнают о том, что война 1812 года закончилась разгромом Наполеона — это не самое страшное. Мы снимаем не про это.

— Спойлеров не будет.

— Да! Так что я не очень беспокоюсь, скажу честно.

— Кроме этих современных версий, у нас есть огромная махина — сериал Бондарчука. Всегда трудно снимать на тему, где существует некий эталон, с которым вас будут сравнивать. Находитесь ли вы в каком-то диалоге с Бондарчуком, с его эпопеей?

— Я в этом смысле стреляный воробей. Я уже снял как минимум «Тихий Дон», и тоже был разговор про эталонную версию. По моему глубокому убеждению, ничего эталонного в искусстве не существует. И еще я не понимаю, почему в одной Москве могут идти версии «Войны и мира» Римаса Туминаса, Петра Наумовича Фоменко, Юры Грымова, плюс опера, поставленная Андреем Кончаловским, и это ни у кого не вызывает вопросов. Почему картина, которая снята 60 лет назад Сергеем Федоровичем Бондарчуком, при всем ее величии должна остаться единственной и неповторимой? Но есть другая проблема, и об этом знают хорошо те, кто показывают фильм Бондарчука: его сегодня не очень смотрят.

— Это правда, да.

— Понимаете? А это неправильно. Я уже говорил по другому поводу, что, скажем, французы чуть ли не раз в три года экранизируют «Отверженных», и это ни у кого не вызывает вопросов. «Отверженные» — это их культурный код. Таким же культурным кодом является «Война и мир» для нас. И не только «Война и мир», но и «Тихий Дон» и так далее. Эти книги, образы, характеры — мы это должны обсуждать, понимаете? А не дребедень… Это совершенно другая атмосфера страны, в которой обсуждается это, а не что-либо другое.

Пусть не понравится, пусть это будет неудача, но это опять же это не Льва Николаевича Толстого неудача, а моя личная. Я не вижу здесь большой проблемы.

— Думаете, что будут обсуждать или просто надеетесь на это? Не сериал, а именно культурный код, смыслы.

— Те, кому дано обсуждать культурные смыслы, будут обсуждать культурные смыслы. А кто-то пройдет по поверхности, уловит только историю любви Андрея и как Наташа изменила Андрею с Анатолем. Но в этом тоже есть большой смысл, приобщение к чему-то большому, а не маленькому, понимаете? Это все равно обогащение. Когда все работает на понижение, что-то должно работать на повышение. Если есть возможность каким-то образом что-то улучшить, это нужно делать. Экранизация «Войны и мира» — попытка улучшить что-то в атмосфере нашей жизни.

— Благородная задача.

— По большому счету именно такие задачи нужно ставить перед собой. Может не получиться, но задачи нужно ставить перед собой большие.

— То есть актеры учат французский и учатся верхом ездить?

— Актеры учат французский. Это самое сложное. У нас большие куски на французском языке. Не такие большие, как у Толстого, просто потому что я просто знаю, что, когда читаю роман «Война и мир», мне это мешает. Но французский язык у нас будет в большом количестве. И на роли французов мы берем французов при всей сложности сегодняшней ситуации. Это же тоже важно. Как ни приклеивай, французский тип отличается от русского типа, даже со знанием французского русский человек остается русским человеком.

— Вы говорили, что зрители увидят новые лица. У вас есть малоизвестные актеры, а есть такие глыбы, как Алексей Серебряков, Сергей Маковецкий — какой же фильм Урсуляка без Маковецкого? Что для вас было главным при кастинге?

— Самое главное — внутреннее понимание актерами колоссальных задач, которые встанут перед ними. Я опасался вот этого сериального подхода: сегодня Наташа, завтра Маша, а послезавтра бедная Лиза, ну что ж, это моя профессия. Нет, я ждал и очень хотел увидеть испуг на лице артистов. Чтобы они до того, как приступили к роли, что-то с собой сделали. И я видел, как те, кого я в результате взял,— один набрал 30 кг, другой 15 кг сбросил, то есть они прилагали усилия. Не говорю уж про верховую езду, про занятия французским языком и еще много всего… Я хотел, чтобы этот путь был не легким, не «ну да, я между делом получил роль Андрея Болконского». Это событие в их жизни, которое во многом должно определить их будущую жизнь. И я искал внутреннее понимание этого у тех, с кем разговаривал. У нас был тяжелый кастинг, очень тяжелый. Я боялся, что, так сказать, между «Убей его-2» или «Приезжай ко мне-3» они снимутся в «Войне и мире», понимаете?

— И к заслуженным артистам такой же подход? Без скидок на заслуги?

— Безусловно. Но все-таки у старшего поколения не было такого количества возможностей сниматься в ерунде. Они воспитаны на другом. У нового поколения в этом смысле есть проблемы. И эти проблемы, к сожалению, накапливаются. Индустрия их засасывает и развращает.

— Понимаю, что сейчас вы полностью в горящей Москве и Березине, но есть ли уже сейчас какие-то мечты на будущее? Какую еще эпоху хочется взять и приложить к себе?

— Эпоху, когда я был счастливым, 1960-е годы, допустим. Детские рассказы Виктора Драгунского я очень хотел сделать. Они для меня — не смешные истории типа «папа у Васи силен в математике». Это атмосфера Москвы 1960-х, какого-то детского счастья, невероятной поэтичности. Но в очередной раз Сарик Андреасян пересек мне дорогу, два года назад их экранизировав.

— Теперь надо успевать.

— Все нужно делать до Сарика.

— А если брать большие тексты?

— Я как раз хотел бы сделать что-то совершенно простое. Каждый раз, заканчивая что-то, я думаю, что вот в следующий раз возьмусь за что-нибудь простое. Но приходит предложение, от которого я отказываюсь сначала, потом долго думаю и соглашаюсь. Хотя иногда не соглашаюсь. Тут же еще желание осваивать профессию. Есть задача, которую хочется научиться решать просто, понимаете? Вот думаешь: военная картина «Жизнь и судьба» — это же крайне сложно. И мне это интересно. Или «Тихий Дон». Режиссура — это профессия, которую можно осваивать всю жизнь, и этим интересно заниматься.

— У вас был и фильм «Праведник» на тему холокоста, которая редко поднимается в российском кино,— к ней, наверное, было страшно подступаться?

— Мне страшны очень многие вещи. Но есть «боюсь», а есть еще и «интересно». А есть еще «нравится сценарий» или «нравится книга», есть еще много того, что перевешивает это «боюсь», понимаете? В результате начинаешь делать и в это дело втягиваешься и начинаешь сопереживать и любить этих героев, они становятся тебе родными, и ты плачешь над ними и искренне не понимаешь, как он не понимает то, что ты имеешь в виду, и… Хотя скажу, что я не большой любитель быть режиссером. Не то, что я люблю командовать или люблю руководить — терпеть не могу, на самом деле.

— Приходится преодолевать себя?

— Да, именно.