Любовь возможна и победит

В повторный прокат в России вышел «Короткий фильм о любви» Кшиштофа Кесьлёвского, а фестиваль в Венеции анонсировал картину «Возможная любовь» — корейский ремейк классического польского фильма. Живучести наследия режиссера, родившегося 85, а умершего 30 лет назад, поражается Андрей Плахов.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

«Короткий фильм о любви» был частью киносериала «Декалог». Действие этих пронзительных притч происходило в Варшаве, в стандартном квартале новостроек. Кесьлёвский и его сценарист Кшиштоф Песевич, посягнув на моральный кодекс из Десяти заповедей, чудесным образом избегли назидательности. Избранный ими драматургический принцип, как и изобразительное решение, и характер актерской игры, впитали все лучшее, что было наработано польским кино «морального беспокойства», но пошли дальше — от модели общества к проекту личности, от Вайды — к Бергману.

Классик польского кино Анджей Вайда, на поколение старше Кесьлёвского, как-то не без горечи рассказал о своем отличии от Ингмара Бергмана: шведский режиссер сделал главными героями своих фильмов мужчину и женщину, а не кавалериста и барышню (солдата и девушку), как его польский коллега. Это был намек на более трудную историческую судьбу Восточной Европы в сравнении с Западной.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Но пришел Кесьлёвский — и, подобно Бергману, стал снимать кино про людей, а не про солдат, и про то, как война происходит у них внутри, в их душах: борьба низкого и высокого. И про то, как сильную агрессивную ненависть побеждают слабые ростки любви. Неся в себе опыт реального социализма, Кесьлёвский не замкнулся в нем и не спасся бегством в диссидентское Зазеркалье. Он заставил обе части Европы пусть не слиться, но хотя бы на миг увидеть одна другую — как в зеркале.

Только, в отличие от сурового и холодного скандинава Бергмана, Кесьлёвский по-славянски тепл, даже горяч, а кульминации его притч эмоционально обжигают. В мировом кино еще не было такого мучительного в своей подробности убийства («Короткий фильм об убийстве»), еще не было такой несмелой, деликатной любви («Короткий фильм о любви»). Эти две удивительные картины образовали эпический и этический каркас «Декалога».

Но и среди остальных притч есть незабываемые. Как, скажем, о мальчике, провалившемся под лед, и его отце, боготворящем компьютер. Эта элементарная история проникает в самую сердцевину современного миропонимания, показывает, насколько самонадеянный рационализм чреват трагедией. Доказывает без указующего перста, простотой и логикой жизненных ситуаций, очищенных от всего случайного и при этом не становящихся банальными.

Вероятно, в этом причина того, что фильмы Кесьлёвского не только продолжают жить после смерти их автора, но и порождают неожиданные странные ремейки — их хочется назвать мистическим словом «реинкарнации».

Не так давно молодой модный польский актер Мацей Мусял приобрел права на десять сценариев «Декалога». Самое интересное, что он рассматривает Кесьлёвского в контексте панк-контркультуры и приписывает ему «радикальную чувствительность», вытеснившую из моды цинизм Тарантино и К.

И вот уже в Канне был показан в этом году первый — очень отдаленный — ремейк «Короткого фильма о любви» с участием главных французских звезд. В центре «Параллельных историй», снятых в Париже оскароносным иранцем Асгаром Фархади,— не слишком талантливая писательница Сильви (уморительно смешная в этой роли Изабель Юппер), чью рукопись отвергает издательница (Катрин Денёв в не менее комичном эпизоде). Сильви ищет вдохновение, подглядывая через подзорную трубу за жизнью в доме напротив. А там, в студии по озвучке фильмов, разыгрывается драма отношений двух братьев — хозяев студии — и их сотрудницы Ниты (Виржини Эфира), причем сразу в двух вариантах: реальном и преображенном писательской фантазией. Есть и прямая цитата из фильма Кесьлёвского «Три цвета: синий»: в доме героини заводится мышь и рожает детенышей, что становится для хозяйки мучительной моральной проблемой. Настойчиво, даже слишком, звучит в картине духоподъемная музыка Збигнева Прайснера, работавшего с Кесьлёвским. Слишком — потому что напоминает о духовности и метафизике, которыми пронизан киномир Кесьлёвского. У Фархади нет ни того ни другого — просто увлекательная головоломка.

Теперь очередь за корейцами: в Венеции состоится мировая премьера «Возможной любви» режиссера Ли Чхан Дона, автора нескольких прекрасных фильмов, включая «Пылающего» по рассказу Мураками. Есть надежда, что на этот раз сигнал от Кесьлёвского будет более адекватно воспринят.

В любом случае интригует сам поворот геокультурного сюжета: Кесьлёвский, культовый герой Европы, реэкранизируется режиссерами родом из Азии. Время триумфа «Декалога» совпало с крахом коммунизма и строительством новой утопии — Европейского Дома. Но этот план был сильно скорректирован балканскими и кавказскими войнами, неспокойствием на границах. Восточная Европа, хоть и не огороженная более железным занавесом, вновь заняла свое место — не будем говорить «задворок континента», но ее фронтира, что звучит благороднее, хотя, по сути, речь об экономически, социально и этнически проблемной зоне. Про это мало кто из кинематографистов способен сегодня говорить откровенно и талантливо — разве что румыны, из поляков иногда Агнешка Холланд. Кесьлёвский заговорил гораздо раньше — на своем языке.

Его последний фильм «Три цвета: красный», завершивший «европейскую трилогию», в самом деле доходит до грани сказочного кича. Кесьлёвский иронически примеряет на себя роль Бога, демиурга: правит судьбами своих персонажей, а самых любимых героев спасает в финале при крушении парома, когда погибает вся остальная тысяча пассажиров. Потому что эти герои познали любовь, и режиссер их помиловал от смертного приговора. Сам ушел, а они остались жить.

В последние годы Кесьлёвский делал сразу несколько фильмов одновременно. Один монтировал, второй снимал. По амбициозному продюсерскому замыслу, премьеры планировалась к поэтапной сдаче согласно фестивальному графику: к Венеции («Три цвета: синий»), потом к Берлину («Три цвета: белый»), потом к Канну («Три цвета: красный»). Это напоминало великие стройки социализма: одна очередь плотины к Первомаю, другая — к Октябрю. То, что происходит с его ремейками сейчас, повторяет этот ритм, только в нем, разумеется, нет никакого драматизма.

Связанный жесткими контрактами и сам будучи трудоголиком, он перегорел и преждевременно умер. Но успел сказать главное. И сказанное все больше резонирует сегодняшней ситуации, которая выявляет новые противоречия внутри «единого европейского дома» — политические, культурные и ментальные.

И все же главные его слова были о любви. Кесьлёвский — один из последних авторов, которые относились к кино не как к аттракциону или забаве, а как к моральному посланию. Вот почему он так спешил: знал, что сегодня его еще способны услышать. Услышат ли завтра?

Андрей Плахов