Чио-Чио-Сан собралась с духами

В Большом театре прошла последняя оперная премьера юбилейного, 250-го сезона: после почти 17-летнего перерыва в репертуар вернулась «японская трагедия» Джакомо Пуччини «Мадам Баттерфляй». О результатах — Константин Черкасов.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

«Мадам Баттерфляй» — дебют на Исторической сцене режиссера Ксении Шостакович. До этого в Большом театре она занималась работой с наследием Бориса Покровского: «Сорочинскую ярмарку» Мусоргского, шедшую на Камерной сцене, перенесла на Новую, а «Мертвые души» Щедрина возобновила после 40-летнего перерыва с аккуратной формулировкой «по мотивам». Вероятно, та добротность (равно как и отсутствие кадров, готовых выпускать спектакли в предложенные наикратчайшие сроки), с которой работала режиссер над уже поставленными спектаклями, и подкупила Валерия Гергиева, предложившего ей полноценную новую постановку. Другой вопрос, что новая — и вполне безыскусная — версия «Мадам Баттерфляй» оказалась наследницей эффектного минималистского спектакля Роберта Уилсона с костюмами Фриды Пармеджани и пластикой Судзуси Ханаяги (Парижская национальная опера, 1993), на несколько сезонов арендованного Большим театром (2005–2009).

Саму оперу Пуччини предваряет немой пластический «перформанс» (режиссер по пластике — Нана Татишвили), призванный указать зрителю на тесную мистическую связь мира Баттерфляй с миром духов. В едином для всех трех актов пространстве Альоны Пикаловой (традиционный каркасный дом, скамейка, маленький сад камней и кривой ствол погибшей сосны) под сухие удары ритуального гонга (в записи) по сцене ходят артисты миманса.

Изображают они О-Иву — женщину из японских легенд, покончившую с собой из-за предательства мужа и впоследствии призраком являющуюся ему в «каждом фонаре», и «ушедших предков», больше похожих на плохо умеющих держать равновесие ниндзя.

В спектакле они появятся еще дважды: все вместе — во вступлении к третьему акту, двигаясь восхитительно мимо музыки; только О-Ива — в эпизоде самоубийства Баттерфляй. Финальная сцена с мелодраматическим перебором красива: Чио-Чио-Сан в роскошном красном одеянии (костюмы — Игорь Чапурин) «плывет» по верхней террасе навстречу своей мифологической визави, одетой в такое же, только черное, одеяние, в то время как Судзуки показывает сыну Баттерфляй волшебный фонарь.

Выдумывать дополнительные сюжеты — вероятно, дело приятное, но для начала все же следует разобраться с отделкой основного сюжета.

Спектаклю не хватает твердой режиссерской руки — хотя бы на уровне ремесла. Возможно, с ее помощью примадонна Большого театра Динара Алиева чуть меньше играла бы в Динару Алиеву, исполняющую роль Баттерфляй, Дмитрий Чернов (Шарплес) внезапно не забывал бы хромать (для «борьбы» с холмами Нагасаки персонажу выдали тросточку), дядюшка Якусидэ в излишне колоритном изображении Демьяна Онуфрака не напоминал бы так явно Межуева из «Мертвых душ». Сын Баттерфляй во втором акте не выбегал бы столь картинно (почти как deus ex machina) из-за кулис в сцене объяснений Чио-Чио-Сан и Шарплеса, а по дому Баттерфляй (во втором и третьем актах) не бегали бы многочисленные слуги: денег на них у бывшей гейши по сюжету вообще-то нет.

Что до музыкальной стороны дела, то сильнее всего рецензента удивила бережная, почти акварельная работа Валерия Гергиева.

Пуччини — не главный любимец маэстро в истории мирового музыкального театра, но в данном случае для певцов, не считая слегка замедленных темпов, было сделано все, чтобы представить их в максимально выгодном свете. Некоторые этим шансом воспользовались. По-умному — Динара Алиева, у которой каждый такт партии продуман, прожит и впет. По-другому — Иван Гынгазов (чей Б. Ф. Пинкертон по воле режиссера уж слишком жалок и «без царя в голове»), решивший использовать деликатный фон для демонстрации неограниченных динамических возможностей своего голоса.

Однако думается, что в новейшей истории Большого театра России этот спектакль все равно станет прецедентом.

Не считая, естественно, репетиционного периода в залах, на его выпуск на Исторической сцене, если судить по репертуарной афише, ушло ровно два (!) календарных дня. На третий уже сыграли премьеру.

С одной стороны, нужно отдать должное артистам и работникам художественно-постановочной части: каким бы по художественному качеству ни вышел спектакль, сам факт его премьеры можно считать манифестом удивительной преданности делу. С другой — не дело, когда про спектакли (что Большого, что любого другого театра) приходится писать с оговоркой «выпущено за два-три-четыре дня» в надежде оправдать (хотя стоит ли?) очевидные небрежности.